Енот стирает вату

Уважаемые пользователи!

Ресурс по данному адресу заблокирован.

Приносим свои извинения.

Возможные причины:

  • Адрес ресурса включен в реестр доменных имён, указателей страничек веб-сайтов в сети «Интернет» и сетевых адресов, позволяющих идентифицировать веб-сайты в сети «Интернет», содержащие информацию, распространение которой в Русской Федерации запрещено. Веб-сайт реестра zapret-info.gov.ru.
  • Адрес ресурса включен в реестр доменных имен, указателей страничек веб-сайтов в сети «Интернет» и сетевых адресов, позволяющих идентифицировать веб-сайты в сети «Интернет», содержащие призывы к массовым беспорядкам, осуществлению экстремистской деятельности, роли в массовых (публичных) мероприятиях, проводимых с нарушением установленного порядка.

    Веб-сайт реестра http://398-fz.rkn.gov.ru/.

  • Адрес ресурса включен в реестр доменных имен, указателей страничек веб-сайтов в сети «Интернет» и сетевых адресов, позволяющих идентифицировать веб-сайты в сети «Интернет», содержащие информацию, распространяемую с нарушением исключительных прав. Веб-сайт реестра nap.rkn.gov.ru.
  • Адрес ресурса включен в реестр организаторов распространения инфы в сети «Интернет» и веб-сайтов и (или) страничек веб-сайтов в сети «Интернет», на которых располагается общедоступная информация и доступ к которым в течение суток составляет наиболее 3-х тыщ юзеров сети «Интернет». Веб-сайт реестра http://97-fz.rkn.gov.ru.
  • Доступ закрыт по решению суда либо по другим основаниям, установленным законодательством Русской Федерации.

Всепригодный сервис проверки ограничения доступа к веб-сайтам и (или) страничкам веб-сайтов сети «Интернет» — http://blocklist.rkn.gov.ru

Перейти на страничку компании «ТИС Диалог»

стихотворения

Всепригодный сервис проверки ограничения доступа к веб-сайтам и (или) страничкам веб-сайтов сети «Интернет» — http://blocklist.rkn.gov.ru

Перейти на страничку компании «ТИС Диалог»

стихотворения

  • Герой поэмы
  • История ритма
  • Накануне дня рождения
  • Una furtiva lagrmia, либо 26 января 1996 года
  • Примета
  • Феникс и Горлица (Очень свободный перевод Шекспира)
  • «Кто там стоит у закрытых ворот…»
  • «Погиб поэт Поточнее — он подох…»
  • Ровесники
  • «Эвридей и Орфика, естественно, одно…»
  • Боязнь высоты
  • Чих, перебегая из носа в рот
  • «Вокруг победоносное «чив-чив»…»
  • Калокагатия
  • «Имя мое призови…»
  • Передышка
  • Переезд па Рубиновую улицу
  • Очередной сон
  • «..

    Он был моим любовником, когда…»

  • Автобус номер 51М
  • Вечер в Королевском Селе
  • Анаксимен
  • Атлантида
  • «Затемненное ночкой окно отражает в полоску халат…»
  • Отражение
  • Упражнение №2
  • Приношение В. В. Набокову
  • О преодолении языкового барьера
  • В собственный день рожденья я иду на балет
  • Поэт Пешкин (Из цикла «Пантеон»)
  • «Объем преобразуется в плоскость…»
  • Примечание Мефистофеля
  • «Гуще всех голосов, прихотливей былых потерь…»
  • Поэт Хлопушкин (Из цикла «Пантеон»)
  • Иные сны имеют выход к морю…
  • Поэт Плюшкин (Из цикла «Пантеон»)
  • «Это не я сижу на балконе в осенний зной…»
  • Кофейня в Беркли
  • Памяти Алексея Ильичева
  • «Вот так и живу.

    К огорчению, счастья — вот так…»

  • Визит в столовую университета
  • «С одной стороны Свежий Мир, Старый Рим, Чечня…»
  • «Жизнь сходится над Гибелью, как вода…»
  • «Ты темная дыра на панцире моем…»
  • «Что-то распалось, исчезло, ушло, изменилось…»
  • Зарисовка
  • Последний разговор
  • ИЗ ПЕРЕПИСКИ С ДРУЗЬЯМИ

IРОВЕСНИКИ очухивается ото сна — продирает глаза — открывает книжку стихов — отталкивается ото дна безмыслия интеллектуальным шестом — стихотворение быстро кончается — она глазеет на дату.

Это вышло в 1976-м: Блаженная одичавшая Муза Отдалась бойцу Красивого фронта. И поплыло дитя В плетенке из листьев лавровых по известной речке, То есть по Лете, подрагивая, пыхтя, Как делают все обиженные человечки- Позже — спасенье расчудесное, подвиги, сотки глаз, Ковыряющих эти буковкы, как зуб дырявый Ради канальца, который связал бы нас, Изнеможённых читателей, с пульсирующей славой. Стих отдавался всякому, корчась, тряся хвостом, Как будто рюмочный чертик, дрожа, маня. Голым субботним с утра он заполучил меня, Тоже родившуюся в тыща девятьсот 70 шестом.

Так очевидно и оскорбительно были мы неравны, Как вертолет — и бабочка, цветок — и луковый суп. Стих — как пузырь, поднявшийся с глубины, Из выпустивших на волю крайнее слово губ. Стих был священной горою, и я посиживала внизу, Наслаждалась пейзажем, томные сняв ботинки, А он, размером с лавину, катил на меня слезу, Обрекая на смерть почетно-сладкую в поединке С флегмантичной стихией расставленных кем-то слов — Той, что стирает жизни персон и наций, Чтоб постоянно стояли точка и апостроф, Чтоб кричал Шекспир и молчал Гораций.

# # # Что-то распалось, исчезло, ушло, поменялось Меж тобою и мною, моя финансово накладная. Детской игры легкомыслия маленькая милость Нас кинула и сейчас, удивленно моргая, Глядит на нас, вспоминает — а были ль мы близки, Были ль единою плотью, корою, листвою? Вот, занесла нас Судьба в непохожие списки — Означает, ее унижений я больше не стою; Означает, ночами не ожидает нас Михайловский замок; Означает, собака твоя не ликует при встрече; Означает, своими большими псевдослезами Я не желаю холодить твои скорые плечи.

Я не желаю твоих губ в деловитой усмешке — Либо желаю, но они ускользают в забвенье. Ты же, по-прежнему, как золотые орехи, Щелкаешь наши слова и смакуешь мгновенья. Ты же, по-прежнему, та же, и всё в для тебя то же — Всё, что бесценно, снова продаешь за бесценок. Так же пускаешь прохожих на шаткое ложе Ради придирчивых и флегмантичных оценок. Да и во мне, милый друг, поменялось мало. Рыхловатое, слабенькое сердечко, смешная походка, Так же меня однообразно изводит тревога, А утешает по праздничкам теплая водка. Дело не в нас, но во времени, жаждущем жертвы. Как престарелый любовник, оно суетливо Нами обладает — потому мы не бессмертны, Тусклые ракушки в тусклой полоске прилива.

# # # Ты темная дыра на панцире моем, Ты ахиллесова, фантомная пята калеки, Который жирными толчками рук Вершит собственный путь к ларьку пивному. Излётно-летним деньком по Каменноостровскому бредем И, как жених к шатру, к странноприимному подходим гастроному. Тебе? Ну как же, сыра и вина. А мне мало слив и много мяса. И будем у звучащего окна Посиживать до псевдоутреннего часа. И буду я глядеть, как будешь ты пьянеть, И в глас собственный вкраплять заезженные нотки, Из пряди в прядь переливать не медь Уже, еще не серебро. Так отчего ты Так грубо дорога устройству моему, Куда тебя одну из всех живых впускаю И тем приравниваю к тем, кто там, в дыму Слезоточивом сна, уже собрался в стаю?

# # # Эвридей и Орфика, естественно, одно. Раздвоение — школьный прием. Мы толкаем себя на зеленоватое дно И себя же с обрыва зовем. Мы увозим себя в тридевятую стынь, И оттуда, бессильно хрипя, Из оставленных нами садов и пустынь Наугад выкликаем себя. Мы ласкаем, пытая, пытаем, ласка… Мы, Жюльетте с Жюстиной вослед, Берем то счастье, в котором тоска Укрыта, как в человеке скелет. Так вот нас отпускают из Королевства Теней: Как клиентов психушки в кино. Лишь дни всё короче, а ночи длинней, А за Летой хоть так же мрачно, Но зато эту тьму излучает Аид, Наша мамка, кумир и главврач, Он, уколом забвенья смиряющий стыд, Гордость, ревность и зуд неудач.

Но, качаясь на койке, угробно рыча, Наслаждаясь теплом пустоты, Призываем скрежещущий отклик ключа На порвавший слюнявые рты Вой звериный: «O-0-A». Но что в этом «0»? В этом «А»? Мы запамятовали издавна. И свобода теперь: поглядеть ли в окно Либо выпрыгнуть в это окно. ВЕЧЕР В Королевском СЕЛЕ Ахматова с Недоброво Гуляют в сумерках по парку, Который просится в ремарку (Допустим: «Парк. Сентябрь».). Его Тревожут сплетни, вести с фронта, Его крайняя статья. Ее тревожит горизонта Косая линия, скамья, Приросшая к нездоровому дубу, Неразрешенная строчка. Он говорит: «Я завтра буду В «Собаке». Ты со мной?» Пока Он ожидает ответа, Анна глядит На стекленеющую тень Свою и верно произносит: «Сегодня был ненадобный день».

Его тревожит, даст ли Анна. Она-то знает, что не даст. Кусочки томного тумана Кидает небо, как балласт Кидает гибнущий воздушный, Коварно непослушный, шар. Недоброво срывает душноватый, Колющийся, неприемлимый шарф. Он желает знать! Она не желает. Она уже полубормочет Решенье той забавнй строчки И вдруг, о Господи! хохочет… А ночь им лижет башмаки. ГЕРОЙ ПОЭМЫ Отлично быть Гумилевым, Удальцом яйцеголовым, Нянчить рыжих поэтесс И давиться кашей без Масла, и смотреть, как Оська Волочится (как авоська За старушкою) за О. Н. Арбениной. Мертво. Не начать ли так пиэсу? Про него и поэтессу О. и комиссаршу Р.

Про поэта и — химер. Наспех сляпать диалог, Плюнуть желчью в потолок. Лишь как ее поставить? Никуда нельзя поставить Злое небо в том краю И бессонницу твою. Небо там традиционно буро, Как медведь. А пуля — дурочка. Смертно падок был до дур Косоглазый балагур. Но стихов его десяток, Комковатый, как осадок У поэзии на дне, Всё всплывает по весне Под мостами, над Невой. И свистит городовой. # # # Наполните мне руки траурными лилиями.Энеида, 6 я песнь Вокруг победоносное «чив-чив», И я, минутку счастья улучив, Вся становлюсь прозрачным, мокроватым оком.

Смолкает сердечко, замирает мозг, Вода на землю капает, как воск, Сгущается под ржавым водостоком. Деревья сейчас выпукло черны, Внушая мне постылое: черкни Ему письмо либо отправь открытку С бездарной репродукцией, без слов. Весна воняет, как болиголов, И умиленье превращает в пытку. Весна воняет, как расчудесный труп Кросотки, застигнутой на ложе С кросоткой. С ее стальных губ Срывается последнее: «Все то же». Вот так живые могут угадать, Что там, куда любезная попала, Стоит в углу таковая же кровать И так же жаль смято одеяло, И так же та, которая живей Казалась шевелящихся веток И даже пересмешников-теней, Становится все далее и темней, Когда, в безумье, основное мгновенье Пытаешься изловить ты, как блоху.

Как не дано узнать себя стиху Либо отыскать вдохновенья, Так ничего я не смогу продлить, Так Пенелопа коврик распускает, Чтоб осталась женихам тоска и Обильно кровоточащая нить. # # #И oт красавиц тогдашних, от тех европеянок ласковых, Сколько я принял смущенья, надсады и горя! О. Э. М. Гуще всех голосов, прихотливей былых утрат Шепелявая окись в груди у меня, в груди. Неуж-то ты… ты есть у меня теперь? Дай привыкнуть мне — немножечко подожди. Дай открыть глаза и опять закрыть и вновь Убедиться в твоей причастности февралю.

Объясни мне, что… что означает моя любовь? Неуж-то я осмелюсь сказать: «Люблю»? Предскажи мне, где проломится гиблый мост, На который я вступаю в многочисленный раз? Укажи мне жизнь, в которой мой бедный мозг Не захотит прятать от жизни обеих нас! Разреши мне стать вольной от ветхих пут. Просто жить, а не с кем-то. Глядеть на тебя, когда Мне это необходимо. Там петергофский пруд — Там драконы и утки. Ты говоришь: «Вода». Там насыпь под шкуркой гумуса, китайских яблок рванье. Я везла туда имена и хоронила там. Господи, разреши мне… разреши мне обожать ее. Затяни эту пропасть в благопристойный шрам. УПРАЖНЕНИЕ №2 Я, счастливой любви и субъект и объект, Член от века друг с другом воюющих сект, А точнее — лазутчик в обеих, Я ворую огонь наших чресел и рук, Дешифрую невнятицу ласковых наук Для всесильного войска плебеев.

Как натягивал скулы твои поцелуй, Подглядев, я шептала себе: «Зарисуй Это в памяти, как укрепленье Неприступного городка — опосля продашь Наступающим варварам. Вспыхнет этаж, Крыша, лестница, упадет строенье, Что мы строили с тихой и долгой мольбой, Не цементом скрепляя, но лишь собой, Костным мозгом, слюною и желчью». Не грудастые ню украшали альков, А безносые скальпы погибших богов, Обреченных улыбчивой речью. Эти боги и нас защищали, когда Мои руки к пещере темнеющей рта Твоего так нещадно тянулись, И когда мы, забывши о поле собственном, Кое-чем третьим и правильным стали вдвоем Подо льдом беззастенчивых улиц, Мы не много тогда говорили, о нет, Зимний день кратковременно включал зимний свет По кровати ползло одеяло, Как будто все всасывающий, жирный удав, И, от 3-х см меж нами утомившись, Мы урок повторяли поначалу.

Тот урок, что нам был так надменно знаком, Мы зубрили упорным и злым языком, Ослепленными жаром очами. Как в утробе земли, были наши тела И намного голее, чем мама родила, И честней, чем хотели мы сами. И когда в подступающей боли конца Я пробовала сравненье отыскать для венца Данной для нас нечеловечьей услады, Вспоминала себя на прибрежном песке, Перезрелые персики в мокром мешке, Сладострастье набоковской «Ады». ФЕНИКС И ГОРЛИЦА(Очень свободный перевод Шекспира) Птицу златоголосую отпусти К Дереву Погибели в Аравийском краю!

Слышишь, герольд стонет в свою трубу О том, что крылья покорны. О том, что они чисты. Вестников сторонись, темным визгом гоним, Сизых совиных глаз, неспокойных воспримет. Не доверяйся людям, знающим, что конец Приближается, — никогда не приближайся к ним. Выше Добра и Зла в небе парит Орел. Вязок ему закон — деспот крыла раскрыл. Наши жизни и погибель для него лишь пыль. Как он ясен вверху. Как тяжел. Обучи свою паству слепо дерзить судьбе, И безголосый певчий с мозгом нездоровой блохи Пропоет лебединую песню. Это смешно? Хи-хи… Лебединая песня. Реквием самому для себя. Ты же, треклятый ворон, что дыханьем зачат, Нескончаемый траур ты носишь в жирных перьях собственных.

Прилетать на поминки ты приучен. Привык Дожирать то, чего же не осилит Печаль. Все это присказка. Притча будет о том, Что Любовью и Верностью мы удобрили грунт, Что и Феникс и Горлица безизбежно помрут. Отлично, ежели в пламени. Лучше бы в золотом. Золотое достойно их мужества быть одним Существом бескрайним, беззащитным, безу- Мным. Даже тот, кто в обьятье находился внизу, Недоступен для ада и для рая незрим!

Даже тот, кто разлукой доведен был до дна Мирозданья, был поближе, чем поспешная тень: «Наша ночь будет днем. А позже будет день. Без тебя я с тобою, а с тобою одна». Растворяясь друг в друге, приходя, преходя, Обращенные в зренье, и при этом слепцы, Вы пытали друг друга, и потоки пыльцы На земле оставались пеплом опосля дождика. Вы пытали друг друга, от сознанья тая, Что стремитесь и болью породниться. Что в ней Ваше общее сердечко становилось двойней, Навсегда отрекаясь от постыдного «я». Разум был неспособен отрезвить, превозмочь Вашу строгую ясность, беззаконную блажь. Уличая счастливых в совершении краж У разумных, он лицезрел, что пора ему прочь, Что, как бешенство, счастье излечить не дано, И нездешним аршином измеряют его, Что оно не безумно, а разумней всего, И так бессмертно, что дотла сожжено.

Молвят, что воскреснет… Чепуху молвят. На катастрофической сцене развлекается хор. Не мольба и не просьба, не упрек, не укор. Просто белоснежные птицы. Просто птицы — горят. ПОЭТ ХЛОПУШКИН(Из цикла «Пантеон») Я помню, как вошла, а он посиживал в кровати, Обрюзгший, ужасный (господи, сотри! Сии воспоминания некстати, Пиши о том, чумичка, что внутри). Я помню, как его гремел портовый глас, Он был бы певчим, ежели б не жидом, Как, как будто в Делъфах, истина боролась С его изъетым пустословьем ртом. Бог суеты, аляповатый будда Китайских лавок, волшебство распродаж, А вслушаешься — может быть… как будто.,. Да нет…

Не может, ловкость рук, мираж. Не может быть, чтобы этот клоун беглый, Чтобы этот отставной Пантагрюэль, Понуро-бурый над бумагой белоснежной, Превозмогая третьесортный хмель, Увидел мир, как мышь кошачью морду, В крайнем, подмерзающем поту, И подмигнул ему, как Фауст черту, Когда разит паленым за милю. Уже полностью поняв, что карта бита, Его марьяж что мертвому грильяж, Он все хрипит; «Лигейя, Серафита», И строчки тлеют от перепродаж, Но что-то в них (допустим, запятая) Не поддается тлению, и вот, В ночной эфир помехою влетая, Шепнет ему: «Ты вечен, мой урод…» ПОЭТ ПЛЮШКИН(Из цикла «Пантеон») Мы продирались с ним через жженку ночи зимней, Через плащевую ткань железных июньских ливней, Он следовал за мной повсюду, как луна.

С лицом нетопыря и телом каплуна, Он, правильно, был один, кому в сыром чаду Прыщавой алчности я не клялась: «Приду!» Ничто в нем не могло разжечь отроковицу. Господь, как лесоруб, его, как рукавицу, Носил за поясом для самых грубых дел Словесности. Словарь его пестрел, Как лавка мясника, багряным, рыжим, желтоватым, Он представлялся мне фламалдским натюрмортом, И, воплощая плоть без всяких тру-ля ля, Был для вас натуралист похлестче, чем Золя. . Но, неспособный сам на блики и цвета, Чужие вирши он на бархатистость пенки Одномоментно инспектировал, на косточки просвет, На горечь густоты и вскрикивал: «Поэт!», «Божественно!», «Дерьмо!» Его, ей ей, ни разу Чутье не подвело.

Как ювелир к алмазу, Он приближал к стиху мерцающий зрачок И из небытия, как рыбку на крючок, Тащил его к для себя, бездарный и бесстрастный. Маньяк-кастрат, в собственной сети атласной Он расчленял его, и стих покорно гас Там… в глубине его подслеповатых глаз. ПОЭТ ПЕШКИН (Из цикла «Пантеон») Он был мой близкий друг. За жизнь 10-ка слов Я не произнесла с ним: его, видать, тошнило От болтовни моей. Сутул, изящнорук, Он скованно курил, опершись на перила. Его сенильный Дант завел в порочный круг: Он был бы в Риме Галл, во Фракии Орфей, А тут он стал кумир проворных инфузорий И, чтоб не сойти с мозга, учил малышей Как тот миссионер с ухмылкой в лепрозорий, Заходил он поутру в 11 и «б» И, слушая ответ глумливого заики, Увещевал себя: «Ни слова о судьбе.

Пускай свою судьбу имеют лишь книжки. А я? Я червераб. Я чукча, друг снегов: Что вижу, то пою. Но почему я вижу Без ледяных ключей, черничных берегов Густеющую и густеющую жижу Повсюду9 Может, в глаз что подбросил тролль? А может, это я наследую Мидасу? Но все не в золото преобразует боль Всезрящая моя — совершенно в другую массу. Как жаба изо рта принцессы, мой глагол Ничьи не жжет сердца, но сеет бородавки, А я сражаюсь с ним, немощен и гол, А я вишу на нем, как смертник на удавке». Так он казнил себя. Когда б пришел ко мне Под эту вишню он, что обобрали белки В … …….. городе в …………

стране,* Под вой сирен и лай соседской перестрелки В районе почерней, он бы посиживал вот так, А, может, так, и отплевывался желчью От праздных слов моих, схожий на пятак, Заначенный таковой когда-то сильной речью, А сейчас сиротой, путанкой площадной, Берущую за рупь, дающую на трешку. Но жив ее певец — пластинка за стенкой, Картинкл за спиной: «Самсон терзает кошку». Да, жив ее певец! Крайний. Никакой, Надменный. Тусклый. Злой. На что слова я трачу? Что плачу?! Он живет за серою рекой, Брезгливою рукою в кармашек сгребает сдачу. _________________ *Эпитеты читатель может вставить по вкусу — Примеч.

создателя # # # И вырвал грешный мой язык. Пушкин С одной стороны Свежий Мир, Старый Рим, Чечня. С иной стороны дыр-бул-щир, улялюм, фигня. А я говорю: «Ребята, ничья, ничья! Мне кажется, вы обходитесь без меня». Пойдешь налево: покажут для тебя язык (Который так могуч, что уж я и не Решаюсь находить сравнений) и друг калмык, И друг калмыка, финн, — в дофрейдистском сне. Пойдешь направо: здесь свежий Лаокоон Собственных удавов кормит моей пищей Родной около фонтана… Какой там сон! Вот так субъект встречается со средой.

Иди-ка прямо. Так вот, иди, иди, Пока глаголом кто-то в твоей груди Еще не выжег дырочку для свистка. Иди, хромая стрелками, как часы, Пока в навозной яме шумят басы Твоих отцов, иди, молвят, поссыј И ты идешь, как шмель по литой груди Бутона. Так, припав к синеве соска Корявым рыльцем, причмокивая, цеди Медок хрустящий золота и песка. ВИЗИТ В СТОЛОВУЮ УНИВЕРСИТЕТА Льву Лосеву Следы людей, оставленные здесь, Перетянули гортань, как будто жгут Убийцы, подошедшего из мрака. На тряпке — одноглазая собака. Так эти твари символично мрут, Что слизь на рыжем небольшом глазке, Что целлофан, блеснувший на кусочке Условной колбасы под жарким носом, Не жалость — панику вселяют в мозжечок Гуляки праздного, который предпочел Визит сюда гомеровским вопросикам.

Здесь возопишь: «А я-то как?» Вот так. Только термин всеобъятный «мудак» Определит твои мирские стати, То, как ты плачешь, голову склоня, На скользком склоне мартовского дня Так безутешно, но и так некстати. Твоя мертворожденная слеза Не развлечет означенного пса, Но пробежит, как жизнь: просто и мимо. Чтоб ты мог сказать: «И я там был, Салат морковный ел и кофе пил, Распространялся о пожаре Рима». ЗАРИСОВКА Покойный был отменным негодяем. Когда б не додумался он почить Надмирным сном, пришлось бы замочить, А так хороним, вот, и отпеваем.

Его подруги сейчас, как одна, В собственном комфортном горе элегантны, Лучатся трехгрошовые брильянты, В заплаканных очах не видно дна. Ура! Ура! Уносит он с собой Рисунки их усталого позора. Примчались разномастною массой, Как стадо коз в жару на водопой, Узреть исполненье приговора. Его друзья… А, вообщем, что они? Его неприятели, и те остались дома. Родители? Бог не корчует пни, Раздавленные грузом бурелома. Никто не пригласил его детей: Никто не знал, как их находить на свете, Никто не знал, его ли это малыши Иль жертв его?

А, может быть, судей? Дарю крайним словом милый труп. Сам был болтлив, и все произнес заране. Шуршу стыдливо бедными цветами, Рассеянно касаюсь сероватых губ, И, поднимая вспухшее лицо Над сиим гротесковым пепелищем, Я стягиваю желтоватое кольцо И отдаю остолбеневшим нищим: Молитесь за него! # # # Умер поэт. Поточнее — он подох. Каким на вкус его крайний вдох Был — мы не знаем, и гадать стыдно. Может быть, как брусничное повидло, Может быть, как разваренный горох.

Он сам желал ни жизни, ни конца, Он так желал — ни детей, ни отца. Все — повторенье, продолженье, масса И мы, ему курившие гашиш, — Небытие, некий супершиш, На смену золоту пришедшая пластмасса. Его на Полуостров Мертвых повезут, В волнах мерцают сперма и мазут, Вокруг агонизируют палаццо. Дрожит в гондоле молодая вдова, На ней дрожат шелка и узоры, И гондольер смекнет: ни слякоти, ни слов, Ни флегмантичной родины послов, Но основное — рифмованных истерик… Его желанья — что они для нас? И мы чего-то захотим в собственный час, Когда покинем собственный песочный берег. Он гак желал. Так все-же хотел! Пока еще в обложках наших тел Живут высокомерные желанья, Он жив, он — жизнь, он — суета и хлам, А означает, он — смирение и храм, Расцветающий на обломках мирозданья.

Что погибель ему? Всего только свежий взлет. Кому сейчас и что сейчас поет Его крикливый хохот, гортанный голос? Такие ведь не погибают — нет. Они выходят, выключая свет, — Но в темноте расти не может колос. Он остается — белоснежный и слепой, Раздавлен непонятною судьбой, В свое молчанье погружен до срока. И что ему — какие-то слова? И что ему — очаровательная вдова? И что ему — бессмертие пророка? ПЕРЕЕЗД НА РУБИНОВУЮ УЛИЦУ Сюда торопятся наемники, цари и Один из тех, кто временно незрим.

Скажи мне: мир мы либо рим, Мария, А, может, мы сейчас александрия? Скажи: мы бредим, чахнем иль горим? Сюда торопятся на лошадях и птицах, Единорогах, эльфах, мотыльках. Кто поученей, те на колесницах. Кто поумней, вприпрыжку на руках.. Сердца на ребрах, глаза на ресничках. А губы? Губки на губках остальных, Как склеенные тиною моллюски. Сюда торопятся и выпевают стих, Какой, не ясно. Ясно, что по-русски, Я не больна отчизною собственной. Я даже в то, что есть она, не верю. Так как с глаз долой. Но, как еврей Усмешке, так и я причастна зверьку С медвежьей силой, мозгом снегиря, Душой П. И. Чайковского в балете. Потому, когда взревет заря, То боль утихнет: тут все дело в свете. Истории, культуры, Бога — нет Для тех, кто их не лицезреет и не знает.

Нет времени. Нет места. Лишь свет Изменяется для всех. И все меняет. IIБОЯЗНЬ ВЫСОТЫ Ежели будет весна, мы поедем питаться в весеннюю пору. Да, на кладбище. И налюбуемся на Задник сцены в балете — нагой, завитой, расписной, На Жизель, что ребенком Альберта до неба полна, На Альберта, который над мусорной ямой парит, Над прожорливым стадом безбожных и гордых виллис. Что за грустная муза его поедает внутри? Почему эти пляски так много ему удались?

Там, на кладбище, ты приобнимешь меня за плечо, То, которое лучите другого, кривого плеча. Как ты это выдумал, в каком ослепленье прочел? Ростовщик ли для тебя эту ласку мою обещал? Да, естественно, пожалуйста, папоротник и мох — Серафимов приют — мать-и-мачеха, ландыш, вьюнок. Ежели будет весна, мне воробышки песни споют И лошади прольют на булыжник навоза вино. А позже мы поедем к старухам в лазоревый сад, Тот, где Павел гулял и, наверняка, желуди жег. В конце концов, я забуду себя посреди клумб и оград, И на память о этом придумаю круглый стишок, И его закопаю, как желудь, в надежную грязюка, И его не отыщет пограничник с лопатой в руках. Ничего, ничего, ничего, ничего не опасаясь, Я, как «боинг», пройду в удушивших меня облаках.

Я увижу, как землю к для себя приближает пилот Либо сердечко пилота к для себя завлекает земля. Будь же проклят мечтатель, придумавший этот полет В миг, когда от удара примыкающие вздрогнут поля. КОФЕЙНЯ В БЕРКЛИ Тут мой отец посиживал семь лет назад, смотрел на силиконовый закат языческой раскраски «Окон РОСТА», и все ему тогда казалось просто. Жизнь, ковыляя, подошла к концу, зато остались милые детали, которые подносим мы к лицу, как вынутый из нас кусок стали, и, усмехаясь, говорим: ого! Итак, отец… Как нередко про него я думаю и поминаю всуе его привычки, редкие смешки, как он не воспринимал мои стишки, зато бросал: «Давай-ка порисуем».

И мы садились рисовать цветочки, которые притаскивала мать снопами отовсюду, где была. Смотрю отсюда: скучноватые дела, полностью добропорядочная драма. Смотрю оттуда: он посиживает, седоватый, и кисточкой елозит по гамме, Смотрю отсюда: каждой запятой и каждым миллилитром в каждом литре прохладной крови, я его дитя» его прогулка по трущобам парков, хотя своею гибелью он, шутя, меня и кинул жизни, как Иаков, за некоторый рай.

где я не появлюсь — чужое семя, выродок, предатель… Мой папа, как я мучусь, как я рвусь к для тебя, мой недоступный наблюдающий с небес за дивной старостью супруги, за дочерью, взрослеющею криво. Ты средь небес стоишь, как камни стоят в неутолимости прилива, либо ты мох на этих валунах? Седой» соленый, переживший бурю, ты слово поперек ночному морю, в нем глухо вызывающее ужас. Да нет, отец, во мне не кровь, а боль твоя, незаживающая язва. Во мне (о, Фрейд!) желанье быть с тобой настолько прихотливо и разнообразно, что я ищу средь сверстников твоих отца своим замысловатым детям, частично плотски проверяя миф, частично просто наслаждаясь сиим.

КАЛОКАГАТИЯ Как дирижабль в ночные облака, Так погружаюсь я в спортивный зал: Как в сон — будильник, в поцелуй — рука, Как в лавку ювелира — бронтозавр. Моя нигилистическая плоть, Утратившая в странствиях задор, Пробует бежать, крутить, молоть, Нагар и сало изгонять из пор, Не созидать, как поджарые щенки, Язычники без пола и стыда, Глазеют так, что гнутся позвонки Стальных шей. Шипят: «Смотри сюда! Смотри, какое чудище средь нас, То — водяная лошадка, рыба-кит, Разлезшийся в компоте ананас, Оплавленный пещерой сталагмит!» А мне и дела нет до этих дел, Я повидала всякие дела, Во мне и тела нет для этих тел, Я покидала всякие тела.

(Непобедимым телом я была.) Ты помнишь край? Лимоны и т. д.? Пустынный полуостров, нимфа, па-де-де Свиней, пришелец с темной бородой. Ты помнишь край? Красивый-молодой, Ты, мнущий гири, как златую грудь Веселой девки? Ежели да — забудь. Но думаю, что нет. Тот край во мне, В поту на скособоченной спине, В зеленых складках животика, В морщинке у напрягшегося рта. Тот край во мне. И он со мной умрет, Как несъедобный вересковый мед. ПЕРЕДЫШКА Что я делаю в данной нам стране, Потянувшейся было ко мне Сиим темно-лиловым цветком, Как будто дама мокрым платком? Человек-невидимка, фантом, Мэри Поппинс с дырявым зонтиком — Кто я здесь?

Но скажи: кто я там? Пусть никто, но за мной по пятам Неотступно торопится нимфа Эхо С кое-чем вроде нервозного хохота. Памятуя Нарцисса зыбучий, рассеянный лик, Памятуя свои трам-там-там и его тру-ля-ля, Я смотрю, как по улице едет мороженщик, как тарахтит грузовик, И лицо его очевидно не больше, но меньше нуля. Что за лица вокруг! Лишь негры одни неплохи С травоядными складками ласковых, розовых губ. Отлично, что глазищи у них не зерцала души, А воронки бесстыдно плачущих джазовых труб. Хороша их повадка просить сигарету твою, Обязательно последнюю, и бормотать для тебя вслед Что-то вроде ленивой опасности, как как будто и нет тебя здесь.

Никого, не считая них и их пренебрежения, нет. НАКАНУНЕ ДНЯ РОЖДЕНИЯ Чернеет парус одинокий на фоне моря. Эгей в расстройстве собственный бинокль кидает о гору И, проследив, как след бинокля Средь волн разгладился, как пора, Идет к для себя домой и зычно Провозглашает: «Все к столу!» Чернеет парус одинокий. Тезей лукавый Стоит, грезит о престоле, мучит танго. А я тут мучаю сюжетец, извитый славой, И в глубине меня много места, но не просто. Собственный путь земной на три 10-х пройдя по кругу, Как карусельная лошадь, для тебя твержу: Храни меня, свою заботу, свою подругу, Свою смешливую условность приготовленья к рубежу.

Не долетит стрела Амура до середины Калифорнийской зимней ночи — падет во тьму. Остальные мелкие боги щекочут спины И моему сопротивлеыью и милосердью твоему. Остальные боги, вроде мошек балтийским в летнюю пору, Висят над нами, легким шаром, на узкой синеве, И говорят: о том не думай! не плачь о этом! Все сплыло. К немоте по Лете. К заливу по Неве! В Собственный ДЕНЬ РОЖДЕНЬЯ Я ИДУ НА БАЛЕТДон Карлос Ты молода и будешь молода Еще лет 5 иль шесть- Вокруг тебя Еще лет 6 они толкаться будут, Тебя ублажать, лелеять, и дарить, И серенадами ночными тешить, И за тебя друг друга убивать Па перекрестках ночкой.

Но когда Пора пройдет, когда твои глаза Впадут и веки, сморщась, почернеют, И седина в косе твоей мелькнет, И будут именовать тебя старухой, То1да что скажешь ты? Пушкин, «Каменный гость» Виллисы идут «свиньей» на силы добра в трико. Силы добра соединяются в па-де-де. Все это от меня не то чтоб далековато, Все это от меня вот конкретно что нигде. Я выросла, как цветок? Нет, вызрела, как арбуз. Трещина, и на ней ловит собственный кайф оса. Как ребенок плаценту, я порвала груз Неба, и вышла кровью закатная полоса. Я вижу себя старухой, желтоватой от табака, Изумляющей спутника, лет 20 5 Тем радостным спокойствием, с которым моя рука По его одежде прокладывает пути. Он живет со мной ради рассказов о тех годах, Когда еще были живы N и, естественно, М, И лицезреет меня кудрявой лгуньей в ночных мечтах, Записывающей строчки за непонятно кем.

Он гордо перебирает нескончаемые ню Той, что была таковой лет 50 тому. И за эту измену я его не виню И коронками томно улыбаюсь ему. М (скупой алкоголик), N (педофил и тля), Верьте, я не предам вас, но поведаю им, Как от вашего пенья раскрывалась земля И оттуда усопшие улыбались живым, Как вы были несчастны, одиноки и не- Понимаемы плебсом за Великой Стеной… И толпою мурашки пробегут по спине У лежащего рядом в темноте предо мной. Здесь он станет старуху целовать-миловать Не от жалости, но от жадности площадной. И, как лодка Харона, покачнется кровать, Омываема Стикса незабвенной волной.

О ПРЕОДОЛЕНИИ ЯЗЫКОВОГО БАРЬЕРА Под чуждым небосводом, под защитой Улыбчивых берклийских инвалидов, За коими ухаживаю я, Лежит душа, как богатырь убитый, Уже не привлекая воронья. С нее уже все вкусное склевали, Ее бы мыть дождикам, пинать ветрам. Но ни дождика, ни ветра, и чуть ли Слова найдутся и прикроют срам. Слова, что служат тут, умеренны и плоски, Былому велеречию чужды, Что к лучшему: как обрисовать по-русски Большой и малой (мать твою) нужды Подробности, чтобы скрюченное тело Страдалицы не крючилось больней, Чтоб, оно по-прежнему желало На смену ничтожным дням никчемных дней?

Чтоб, когда ее кормлю и мою, Я, белоручка, выскочка, чума, Она была бы заодно со мною, Чгоб англоговорящего разума Обыкновенные силы нас объединяли, Как, скажем, средства, либо, скажем, ересь, Когда лежит она на одеяле, А ты ей руки греешь и поешь. ИСТОРИЯ РИТМА Когда подъезжает к границе Какой-либо российский поэт, Становится он Ходасевич Уже на таможне. Когда В прохладном его самолете Дрожит неуверенно свет, Он глядит тоскливо на землю, А заместо земли там вода. Когда же, как поздний ребенок, На твердь выскользают шасси, Наш друг безутешен и тонок, О глуповатом его не требуй.

Не тычь его в морду селедкой И пивом его не пои. Он ствол металлической и маленький Той розы в бокале аи. Он кто-то в Берлине прогорклом И некто в Париже глухом. Он, нет, не здоровался с Горьковатым, Быстрее дружил с Пильняком. Смешно: эмигрантская пресса Бессмертью его ни к чему. Берберова, как стюардесса, Постоянно улыбалась ему! Он изгнан сумасшедшей страною, Но это пройдет у страны. Как Йорик, сродни перегною И, как Дездемона, верны, Читатели в проницательном потомстве От песен его заболят.

Воскреснут румяные музы В кокошниках и соболях. Сфальшивит парижская нотка От горестных звуков его… А я здесь встречаю енота И чрезвычайно боюсь за него: Он переходит дорогу Под визг электрических звезд, Хромая на заднюю ногу, Влача перерубленный хвост. Мое настоящее в этом Упорном еноте, а не В желаньи считаться поэтом В прелестной, но дальней стране. Мое вожделенье — получка По пятницам. А по средам Не скукотища, а горьковатая скучка Над вами, София, Адам, Скабрезные Жоржик и Вячик, Болезные Осип, Роальд…

(История ритма!) как мячик Колотитесь вы о асфальт, А мы смотрим с енотом, Дорогу уже перейдя, Как в гущу машин выбегает За мячиком вашим дитя. АВТОБУС НОМЕР 51М Я ехала в автобусе, в котором Все были чокнутыми. И это Не броская гипербола, позором Способная быть в творчестве поэта, Настолько пристального к мистике реалий, Как я. Так вот, они и вправду были Нездоровыми, осторожно забирались На жердочки сидений, и взирали Куда-то в пустоту, и говорили Сразу, каждый о собственном, Кому-то, кто не сущ, не осязаем, И пахли все нестиранным бельем. Один из них, с косицей и в перстнях, Все приставал к водителю с беседой, Изрядно светский, но беззубый рот Его преображал поток радостный Нездешних и загадочных острот В причмокиванье, шамканье, но Оратор сам того не замечал…

Его сосед по знаку Зодиака Посиживал в углу и башмаком качал, Как вдруг он приосанился и грозно, Взглянув в окно, кому-то за окном Сказал: «Все это очень просто, Чтобы размышлять о этом. Я о том Кумекаю, соотечественники, что тщетно Додумываем мысли до конца. Нам ясно все заблаговременно. Ответа Не получить глухому от слепца. Но дело не в отсутствии контакта, А в том, что, как с расцветающего холмика, Все обозримо, все уже понятно. Во всем уже присутствие конца…» Я с напряженьем вслушивалась в бредни Печального мыслителя, как вдруг Старик, дремавший на скамье примыкающей, Изобретательным движеньем рук Ширинку раскрыл и, прыгнув к двери, Мочиться начал в черноту за ней.

Мы проезжали сквер. Орали в сквере.

Енот стирает вату

Попутчики посиживали в тиши. Иной сосед, когда-то чернокожий, Сейчас в коросте от ушей до пят, Скрипел своею воспаленной рожей И, так как тоже был придурковат, Лупил по ней корявыми культями, Унять пытаясь нараставший зуд. (Так побежденный лупит по татами, Мешая струйку крови и слезу С соплей под потерявшим форму носом. Но это отвлеченье…) 5-ый из Придурков донимал меня вопросиком, Который час. «Двенадцать без семи». «Двенадцать без пяти». «Уже двенадцать». Был предсказуем этот диалог. Дурак пробовал на ноги подняться, Но был под кайфом и уйти не мог. Так это было. Больше ничего Не выжмешь из рассказа моего.

Ни пакостной метафоры, навроде «Весь мир дурдом», ни прения о том, Что все мы подчиняемся природе В итоге, как щенки под животиком Никак не римской суки… Нет, не это Вело мое доступное стило, А вечное намеренье эстета Шнур выдернуть и выдавить стекло. ПРИМЕЧАНИЕ МЕФИСТОФЕЛЯ(Пo следам принудительного чтения трактата Макса Нордау «Вырождение») Плод не идет. Родильница вопит. У акушерки в семь часов свиданье, А у нее запущенный пульпит И месячные — не раскроешь рта, не Позволишь излишнего. Не так ли Еврипид, Гимнаст Тибулл, Ронсар Нерукотворный — Хоть какой из них, кого ни помяни, Вотще посиживали в роще мухоморной Поэзии, вотще считая пни Эпитетов, сухие кочки пауз И солнечные кролики длиннот.

— Мне скучновато, Бес. — А ты пошел бы, Фауст Туда, куда хоть какой из них идет Всю жизнь, увидь, а там — застрявший плод- Ты сообразил бы, что я с тобой тут парюсь, Чтобы с ними заурядный эпизод Безумия не обрамлять в кавычки Усердия. Чтобы — ах! — не замирать Над куцей шляпкой ссохшейся лисички В том, как понятно, сумрачном лесу, Где тлеют примечания внизу От эмпирейской задрожавшей спички В руке кого-нибудь из бедолаг, Которые томятся в этом круге. В сравненье с ними паинька — Язон, Эринии — робки и близоруки, Как бабушка твоя. Демисезон Бесплодия я избрал им расплатой За то,.. За что? За что, не помню сам. За что-то отвратительное. Пусть по своим лесам И посидят.

Потешатся руладой, Раздвоенным помучат языком Нездоровой пробел в пародонтозных деснах. Позже я к ним зайду. Я им знаком, Как никому. Поверь мне, что силком Я не тащил их в черноту морозных, Великолепных адовых ночей — Постоянно они ко мне торопились сами. И вот сейчас — со связкою ключей Один дурак, иной совершенно в панаме И с полным крови бабочек сачком, А этот — тъфу! — с картинкою скабрезной. И все бормочут что-то ни о чем, Разгуливая праздно по-над пучиной. АНАКСИМЕН В.Б. «Звезды вбиты в небосвод, как гвозди.

Остальные планетки подобны пламенным листьям. При этом небо вокруг Земли Вращается, как шапочка вокруг головы». Как он для себя представлял вращенье шапочки? Вообщем, философы — все они таковы: Разоряют пчелиные ульи, бобровые хатки, гнезда, Мешают жить астрономам и оккультистам, Считают созвездья на крыле у распятой бабочки. «Начало всего есть воздух. Опосля него Земля Столообразная…» Логический ход — бумага Возникает совместно с чернильницей, Что мне еще сулят Графомания старых и детская их отвага?

Ежели уж мыслить, то о начале всего, Подглядывать за брачной игрой Хаоса и Порядка. («Что же они там делали, оставшись без ничего?») «Всего» — «ничего» — вот таковой ерундой полна у него тетрадка! «Планеты — пылающие листья» Летний лесной пожар. Слезы животных, тление жирных шкурок. Опьяненный философ сослепу в лес попал, Бросил окурок. «Звезды и гвозди». Прямо поэт-трибун. Через века, через ушко иголки Темная нить метафоры. Анаксимен вытирает руки о край футболки, Озирается, морщится, спрашивает: «Кто тут?» АТЛАНТИДА Человек, схожий на рыбу-пилу, Спит в примыкающей комнате на полу, Человек, схожий на рыбу-иглу. И за ним из меня устремляется нить, Что сшивает в пространстве чужие слои, Что, сближаясь, стают словом «любить», И оно изменяет обличья свои, Как идущий на важную явку шпион, У которого ампула с ядом в зубах — Дар Изоры.

Узоры. Узор нанесен На сукровицу наших крестильных рубах. По нему узнаем мы друг друга вот так — На примыкающих полах, на весенних пирах, И пароль мироздания — «Попка-дурак» — Расчленяет лучом солипсический мрак. По нему — по узору, по щедрой горсти Ярчайших родинок, спящих на карте спины, Мы находим сокровище, там, где мосты Под водой, а не над. От тюремной стенки Стайка рыбок взлетает, как искры костра, И, как искры во тьме, рыбки тают в воде, И медуза на камне висит, как киста, Как лягушка у лешего на бороде. Там, под спудом, — сокровище. То, что во сне Память скупая мечет, как жаба икру, Что ночами со мной говорит обо мне И под камень подводный торопится поутру.

ПРИНОШЕНИЕ В. В. НАБОКОВУИ знаешь, меня вдруг захлестнуло чувство такового счастья, что я даже задыхаться начала. Счастье оттого, что пищу по незнакомой дороге, вокруг лес, и можпо представить для себя, что ехатъ так буду долго долго, много дней… (из письма С. Н. ) 2-ух дам знала я и 1-го творца, Которые могли, не выходя из ванной, Услышать голубий звук хрустального дворца, Змеиный посвист «с-с-ш-ш!» и покрик караванный. Тех дам больше нет. На самом деле, есть. Но их отсутствие мне необходимо, как отмычка Для их прозрачных душ, хоть и гремит, как жесть, Как ночкой дачною пустая электричка.

Нет, их не может быть, их зимнего разума, Рисующего все в декабрьском полусвете, Их ненадежных рук, роняющих тома, Посуду и деток. Но, слава богу, детки Не бьются. Этот мир был сотворен не для них. Они — не для него. Пушистый Лобачевский — Слепой, как де Грие, старательный жених!— Вот конкретно для них для 2-ух сделал расчудесный, Непроницаемый для создателя сих строк, Неразрешимый мир, вне суеты и боли, Куда на кораблях слал опиум Восток, Юг — хитрых обезьян, а Запад — «Алкоголя». Хотя…

Я думаю, что суета и боль Там просто не в ходу, как чуждая монета, Не поэтому, что там — надзвездная юдоль, Не поэтому, что там — мороженщик и лето, А поэтому, что там — Другое. И слова Мирского словаря там — знаки без понятий. Там на дворе травка, но это — трын-трава, Подстеленная для падений и объятий. Кто ж обнимает их? Кто поднимает их? Кто похоронит их? Кто навестит могилы? И, кстати, кто творец? Кто спутник тех двоих? Не знаю… Знаю… Не… Они, как те приливы, Учебник говорит, доверены луне.

А на земле он — сноб. Они, пожалуй, — бляди. Мне недосгупные, но пишущие мне О счастье, о кино, о Боге, о зарплате. # # # Всеволоду Зельченко — к Новенькому году Затемненное ночкой окно отражает в полоску халатик. 3d окном — Свежий Свет, то есть штаты америки со- Единенные морем. Бугры, как гирлянды, горят То есть — окна в домах на буграх. Сколько перст ни соси, это — все. В моей памяти, опосля набега моих прошлых стихов, — Запустенье Валяется разве совершенно уж бессмысленный хлам, Вроде пары отставших от поезда высказывания слов И отброшенных в спешке теней.

По разъятым телам Уничтоженных воспоминаний уже потекли муравьи, Санитары забвенья, впряженные шестериком В гу телегу, где негр белоглазый багровые десны свои Обнажает в призыве: «Луиза, не бойся. Луиза, ты станешь дымком Над трубой крематория». Кстати, указанный выше дымок Пролетал мимо окон больницы, где я (вот ты, память, снова за свое — Как воришка на рынке, стянуть норовишь пирожок С требухой реализма: больница, клистир, забытье) Заходит мать с гостинцем, вбегает раздавленный горем дружок, Восклицает: «Луиза, не бойся! Родная, развеселись!

Хоть вся улица наша — симпосиев мирный приют, Но для темной тележки, Для струйки антропонесущего дыма, Беззаботно несущейся ввысь, Нет предела. Но что там? Я слышу — нездоровые поют». (За дверьми раздается песнь Валъсингама) # # # Ахматовой … Он был моим любовником, когда Сгорала осень над проклЯтым градом, Точнее — прОклятым Лопухиной. И как по-детски я была горда Соизволению являться на дом К нему и освежать его нездоровой Рассудок и здоровый организм Собственной максимально неприемлимой страстью Мне кажется, он даже не скучал, Лаская шейку, может быть, лебяжью, А может быть, змеиную: как знать, В кого из гадов превращает страсть Тех, кто ушел от божеских начал, Точнее, крестик расстегнул зубами, Чтобы знак истой веры не погнуть; Чтобы знать, что ежели ранее кто-либо.

То уж сейчас — нет никого над нами! Мне кажется, как в страсти нету слов, А лишь так — подобья для приличья, Вот так же немы Вера и Любовь: Змеиное в них умножает птичье. Я ж говорю не о любви к для тебя — О той большой осени, о теле, Инициалах мертвого — И. Б. О том, что навсегда, на самом деле… UNA FURTIVA LAGRIMA, либо 26 января 1996 года Кошка, облитая кислотой, дует на снег. (Химик опасный ее прикормил — вот результат.) Было явление мне сегодня во сне, Как будто в каком-то условном году — память, назад! — Жил правитель, алхимик, знаток Милых чудес. Деньком он прогуливался на каток И держал локоток Спутника, а по ночам… А позже он исчез. Спутник, стекая рыданьем, кричал: «Колобок!

И от меня, и от Луция Афра убег, И от Корнелии, и от Коринны, стервец! Плесень ползет во дворец!» Рядом лежавший пробудился, услышав меня. Слезы мои торопливо пила простыня. Как-то картинно дрожала моя голова, В руку лежащего рядом дышала слова: «Не уходи, правитель, алхимик, Флегматик с липовым лицом, Кончивший прямо в могилу, В агонии ставший папой, Прошлый папой данной для нас братии, Тусклой, губастой, рябой. Не уходи, либо лучше, Существенно лучше, Возьми нас с собой. Нету тебя без тебя. Философский твой камень фигня, Ты соблазнил, когда было одиннадцать мне, А сейчас без меня?! Ты соблазнил меня буковкой собственной С козырьком и пузцом, Питерских темных аллей Летаврическим чудо-дворцом, Миром, воспетым тобою, Ты ноги раскрыл, как сердца.

Я, как узнаваемый кузнечик, Ожидала ли такового конца? Я Магдалина, Мария, Я Петр, я злополучный петушок, Три раза смущавший евреев Разборчивый слух. Сны-предсказанья-стихи-похорон-беготня. Я терпеть не могу тебя без меня и себя без меня». # # # Это не я сижу на балконе в осенний зной. Это ты тут сидишь, один в колченогом кресле. Поэтому что, войдя в меня, ты обернулся мной. Вот разгадка движенья: погибли slash воскресли! И как сам себя человек не помнит, так изнутри Я тебя не помню. Но тот, кто глядит снаружи На меня, тот лицезреет мыльные пузыри Твоих больших черт, парящие в адской стуже Невниманья к нашим призракам, снам, теням, Ко всему, чем мир заполнен, как маслом банка, Так что рыбий жир сочится по простыням И стекает позже по лбу удалого панка В сан-францисский полдень, когда, притворившись мной, Ты бредешь по улице с детским названьем » Рынок » И вдыхаешь мир, недоступный для тебя, блажной, Даже порами рыжих, дешевеньких моих ботинок.

ПАМЯТИ АЛЕКСЕЯ ИЛЬИЧЁВА Сейчас с тобою, Раймон Радиге, Мы жадно съедим по куриной ноге, Мы выпьем с тобой по стакану вина — За это потомки заплатят сполна.- Сейчас снова день рождения твой. Мы ложе украсим свекольной ботвой, Мы щеки накрасим свекольной бурдой, Козла с золотой приведем бородой. Позже — мы друг друга начнем раздевать, Притворно смущаться, притворно зевать. И выпьем снова по стакану вина — За это заплатит скупая страна. Позже — ты навечно уйдешь в туалет. Стемнеет. На улицах выключат свет. Вернешься. Бутылка стыдно пуста. Мои в уголках потемнели уста. Меня для тебя жаль, не станешь будить. Но станешь тяжелою трубкой чадить, Вонючею спичкой меня освещать, Горюя о том, что могли бы зачать Забавное дитя в день рождения твой — Твой отпрыск был бы вылитый ты, но живой.

Не скоро проснусь я в прокисшем чаду — Тебя не найду и себя не найду. Белеет одежда, чернеет кровать — Придется покойника в лоб целовать. Ах, вонь формалина! Ах, вытекший глаз! Ах, всё, что сейчас родилось от нас. # # #Авраам произнес в ответ: вот, я отважился говорить Владыке, я, останки и пепел. Бытие, 18, 27 Вот так и живу. К огорчению, счастья — вот так, Как вышло — не принципиально. Куда — не произнесло. Но вышло. Зашел к пустяку в полуночные гости пустяк. Они согрешили. Закон мирозданья — не дышло. Зато мне понятно (что изредка бывает со мной), Для чего обернулась супруга идеального Лота На то, что орало и жгло у нее за спиной.

На что обернулась? молчит. Это что-то Не желает описанным быть. Поэтому и молчит который традиционно настолько щедр на цитаты. Там, в будущем — Логово царство: клинки да пращи. Там, в прошедшем — мечта передвижника: рощезакаты, Грачи прилетели и сели на войско малышей, Которые с ревом несутся на снежную крепость, И прошедшее, как будто скрипучую дверцу с петель, Срывают потом, чтобы жарче горелось О горе Гоморры, о ужасе Содома, о том, Как постыдно нам было, как скучновато и забавно было Прижаться к расплавленным глыбам лицом, животиком, Вдохнуть раскаленное скопление пепла и пыла.

АН нет. я спаслась, перебравшись в иную главу: терпим и лазейками полон, как гетто. Но лишь не спрашивай — спрашивай! — как я живу. Как столп соляной, что торчит посредине Завета. ИЗ ЦИКЛА «ПЬЕТА» На Пути нет хоженых трои. Тот, кто им идет, одинок и в угрозы. Из «Избранных Чаньских изречении» # # # Жизнь сходится над Гибелью, как вода Над камнем, брошенным в нее, И я, оравшая бессмысленное НЕТ, промямлю ДА, Впадая в благостность и забытье. Да, разгерметизирован, летит Мой самолет, где иней на окне, Моя соседка бездвижно спит, Давая подходящую свободу мне Глядеть на мне ненадобное лицо, Как на пейзаж: Пусть инвалид, взобравшись на крыльцо, Оттуда глядит на дальний пляж И видит: змеевидные тела Поблескивают, скользят, И дамы летают, как пчела, И камешки шелестят.

Ни зависти не чувствую, ни зла, Ни иных богоборческих идей. Мне Погибель тебя в один прекрасный момент принесла, Как девченка щенка, И вот скорей Уносит, чтобы повытрепываться иным. Ей надоело восхищать калек Тобою: черным, золотым, нагим, Убийственным. Ей охото коллег Развлечь твоими статями. И я Не то чтобы понимаю, но и не Не понимаю: мир небытия Нуждается в для тебя, и, означает, мне Он симпатичен, как тог южный дом, С крыльца которого взирает инвалид На пляж красивый, И беззубым ртом Хозяйке выйти на крыльцо велит.

ПРИМЕТА Судя по количеству пауков, ползущих но стене сортира, В этом позабытом и Богом и Почтальоном краю, Мне напишет письма, по последней мере, полмира, И иная его половина приложит печатку свою… Эти нитконогие монстры несут мне постные вести О выигрышах, изменах, о том, что идет в кино В каких-либо краях дальних, о преданности без лести, О предчувствии счастья теми, кто так издавна Ушел. И тогда усвою я, приму я, переварю я, Что Текст не имеет Даты, что, как Ниоба горюя, Ты будешь, конверт взрывая, Живые впитывать строчки И будешь, практически живая, От них дубенеть в восторге: Что делать, создателя тело Гниет под звездами Юга.

Вагина осиротела, И не тиранит слуха Его мяукавший глас. Но буковкы — они доныне и впредь, Как скорпион в пустыне, превозмогают Погибель Бескрайнюю, дозволяя Хотя бы запамятовать о ней На время чтенья. И эта уловка злая Да сделает нас талантливей, — А наших убийц точней. ОЧЕРЕДНОЙ СОНКонстантину Кавафису Ты приснился мне переодетым дамой. Не в том смысле, что дама тебя переодевала (Хотя кто знает, кто вас там переодевает), А в том, что был накрашен неописуемо И одет, как как будто для какого-то языческого ритуала — Чрезвычайно ярко и совсем нелепо.

Ты быстро мне показался и подмигнул Лукаво, нежно и обнадеживающе (Мол, видишь, как у нас здесь все весело — радуйся!). Ты, как постоянно, чрезвычайно точно нашел бедствий. Всего мне хватает, все у меня под рукой: Время, деревья, желанное тело мужское. А вот радости нет. Не толкает она меня В спину, не распирает грудь, Не заполняет ушные раковины Песенками, пресными, как любые слова любви, Но в самом звучании заключающими Соблазн поиска верных слов, Которые вот-вот возникнут — очень долго их ожидали. Все мне далось, что я просила. А то, чего же не смела просить, — не далось.

Означает, так мне и нужно, За то, что сон не смогла досмотреть до конца, За то, что снова, как при жизни, не спросила тебя ни о чем. Так мне и нужно за мое малодушие И за очень огромное доверие к твоей нелюбви! # # # Имя мое призови, Шум остывающих нег. В армию братской любви, В комнату падает снег. Он застилает диванчик, Кресло и письменный стол, Он застилает девах — Ты им и счета не вел. Все они тут, Дон Гуан, Все собрались поглядеть, Как будешь ярко гореть, Как станешь сладко смердеть… Ты же остальным огорчен — Снегом, идущим в весеннюю пору. Ты бы сейчас предпочел Мягенький, щекочущий зной.

Погибель для тебя — не урок, Не завитая мораль. Просто назначенный срок, Просто упавшая шаль С мягеньких, опущенных плеч, Что будет далее, усвоишь — Наипрямейшая речь, 1-ая в жизни не-ложь. Крайний РАЗГОВОР Прости меня, несчастный Лорд Дарнлей, За эту погибель — птенца в зубах животных, За лужу крови в спальне правителей — Она для тебя досталась не по праву. Ты был во мне, и только за это ты Великой удостоен темноты: Шотландии скалистые хребты Ты принял так же, как сейчас — отраву. Тебя утешит, думаю, что рок Мой будет упоительно жесток, Что я перешагну через порог Величия и жизнь свою наполню Сюжетами для терпких мелодрам, Что честь свою беспамятству отдам.

Да, будет так: я ничего не вспомню — Ни Босуэла черт, ни хватких рук. Абзац снова начнется словом ВДРУГ, Как как будто нет ни логики, ни смысла, Как как будто я жива, мой слабенький друг, И топора глухое коромысло Не перебило красочный испуг. В отличье от тебя, я по счетам Своим плачу на данный момент и тут. Не там, Где Кто-то снисходителен некстати, — Когда уничтожили Босуэла, я Металась в развороченной кровати На горестных осколках бытия.

Но пришло утро. Каждый раз, Презренный мальчишка, наступает утро, Мерцает, как рассыпанная пудра, И это так нестерпимо мудро, Что это завораживает нас, Как как будто свежий день прощенье даст, И Босуэл поднимется из гроба, И встанешь ты, рассеян и глазаст, И вы зевнете удивленно оба. # # # Кто там стоит у закрытых ворот? Темный Эрот. Кто там скривил собственный накрашенный рог? Темный Эрот. Самый бесхитростный бог на Олимпе, Чуждый душе, непокорный судьбе, — Он меня грубо толкает к для тебя.

Все, что во мне выплавлялось годами, — Глухонемые пробы добра — Он посылает в бездумное пламя… Ты мне не нужен и ты тут не важен, То, что ты значишь, важнее стократ. Темный Эрот, он — предвестник утрат, Он из замочных зияющих скважин Глядит на нас, ослепительно рад Нашему скотству и нашему братству. Он да хранит свою скорбную паству От пробужденья и с ним — от стыда, Выжмет ее, как из тюбика пасту, В темные дыры, в Ничто, в Никуда. # # # Размер преобразуется в плоскость. Это и есть смерть: Фото, либо плита, либо, допустим, книжка. То, обо что можно биться, как бабочка, на что позволяют глядеть, Но не очень пристрастно; с чем говорить, но тихо, Ибо речь, обращенная к тем, кто не отражает свет, Заплывает риторикой, сходу омертвевает.

Вопросик, как позабытая дама, ожидает ответа. Ответ Никогда не является. Дама запамятывает. Что сейчас, через месяц, мне делать с его лицом, Глянцевитым и броским, нарушенным фотопленкой, Ничего не имеющим общего с тем франтом и гордецом, Но зато имеющим много общего с похоронкой? Что? Хранить, как улику: ОН БЫЛ, Поглядите — БЫЛ! Ну естественно был, молвят, ВОТ ПОБЫЛ И ВЫБЫЛ. Он был враль, истец, безбожник, мудрец, дебил. Он был — соль солей, а стал — пучеглазый идол С выраженьем отсутствия выражения на лице (Выраженье обязано меняться).

А фото-льдины — Только упрек в даре зренья, сосредоточенном на мертвеце, Возможно, уже безглазом под слоем глины. ОТРАЖЕНИЕ Мы отражались в пианино, в чужой квартире, И ты произнес мне, засмеявшись: — Смотри, смотри, Как удивленно и смиренно лежат четыре Неярких тела: два снаружи, а два снутри. Я повернулась к отраженью, привстав на локте, Свое неудобное движенье на два деля, А в пианино… Обгорелый древний портик Окрасил памятью пожара двоих дела.

Откинув голову, хохотал, забыв причину. Твой хохот подпрыгивал, как мячик, посреди теней. И я, обняв тебя, смотрела, как мы в пучину Уходим. И чем далее, поглубже, тем лак темней. # # # Другие сны имеют выход к морю… Когда на сочном льду Громил поляков Датчанин с соболиной бородой, Тогда она спала в библиотеке, Огромную, неуклюжую башку, Как новогодний шар пожухлой ватой, Хрустящими кудрями обложив. Ей снились буковкы — датские бойцы, Бегущие в атаку на норвежских, И золотушный предводитель их. Ей снилось, как по полосе прибоя Он движется, он — нахмуренный пограничник, И смотрит: нет, не перебежала медуза Предел запретный сероватого песка.

Он — «Г» заглавное. Он — во Главе абзаца: Гонец, Гамак, Галера, Гамаюн, Ультимативный символ Германофобам: «Проблемы дома — срочно в Виттенберг!» Уж лет четыреста, как этот малый снится Тому, кто тайно спит в библиотеках, От тягостного мира защищаясь, Как крепостною башней, стопкой книжек. Четыреста уж лет как он приходит, Когда мороз, когда часы на башне Бьют сказку Маршака, поэму Блока, Бессмысленное четное число. Является, студент Джордано Бруно, К Гермафродитам лезет на колени, Кричит: «Огня! Огня!» Библиотеки, Как досадно бы это не звучало, огня боятся, как огня. И поэтому он должен в полумраке Правонарушителям давать урок миманса, В немытое лить ухо яд премьеру, Пугать мышами дылду-травести И хлопчика со съехавшею Грудью Обожать сильней толпы названных братьев…

Да, 40 тыщ родственников — это Невиданный катастрофы сюжет. # # # Чих, перебегая из носа в рот, Ведет за собой иной Чих. Как будто тонкий камень, Летающий над водой, Зовет за собою выводок Уменьшающихся кружков — Блинчиков в просторечии, Калачиков, пирожков. Слово «другой», Сорвавшись с родимого языка, Влечет за собой остальные Слова — неуют, тоска, Неловкость, неузнаванье — И контрастную стайку рифм Которые облипают Его, как рыбешки риф. Допустим: ДУГОЙ (Надбровной), (базарною) КУРАГОЙ, (Утратившую ботинок и скоро носок) НОГОЙ, Конфузливо упираясь в КАРГОЙ, КОЧЕРГОЙ и ГОЙ, Иной опускает глаза и лицезреет, что он НАГОЙ.

Неловкость, неузнаванье, Ужас на кушетке за 100 баксов. Приставанье Насмешливого туза В пустой раздевалке школьной: «А что это у тебя?» А это — обман невольный, Ошибка, слеза, стезя. Ошибка ведет ошибКУ Иль делает такоВОЙ Хоть какое явленье — рыбКУ (За хвостик) и снегоВОЙ Нарост на губках, отдавших, Как эхо, крайний звук, Как эхородящий мячик На каменный пол, из рук. ИЗ ПЕРЕПИСКИ С ДРУЗЬЯМИ I. Весь мир — театр, но люди в нем не актеры. Точнее, актеры в нем — не люди, а сплетни — силуэты этих людей. Сплетни имеют точные очертания, традиции, интертекст, значение, правила, память.

Вот возникает человек — что мы знаем о нем? Что мы можем выяснить о нем — паспорта и мед карты? (В моей, к примеру, повсевременно описывается стул с таковым, замечу, художественным чутьем, как как будто это закат над Арно либо премьера «Чайки» — Чехов разламывает пенсне.) Человек владеет настолько умеренным набором черт, что уже во втором поколеньи никто бы не отличал собственного соседа от самого себя, ежели бы не… Ежели бы не возможность позвонить (написать, отправить караван) в Нью-Йорк (Петербург, Джезказган) совсем безликому (или безликой) N и прошептать с предвкушением счастья: «Ты знаешь, а Y…» Что же наделал Y?

Вот здесь агент сплетни вживается в роль Пандоры — наивность смешалась с коварством — и сдвигает стопудовую крышку скукотищи над котлом мировой культуры и … мед карта становится «Старшей Эддой», «Смертью в Венеции», «Происхожденьем трагедии» либо «Майн кампф» — по вкусу. Косноязычный статист выходит на середину сцены с кнутом в руке и, самобичуя, разоблачается, под невзрачным тряпьем обнаруживая мышцы куриация либо груди аниты экберг. Но пьесу делает зритель. Ты можешь разоблачаться беспробудно, бесстыдно, вплоть до прямой кишки — никто не увидит.

Вся надежда на друга. На меня, к примеру. Мне надлежит совершить логарифмическое исчисленье, сиречь: этот Y — козел. (Что вы морщитесь? Слово «козел» многозначно, как всякое слово, переменчиво, как светофор.) Этот Y — козел поэтому, что он в юности: а) подавал нам надежды (как милостыню), б) утверждал, что свобода и братство… в) обрюхатил бесплодную Z. Дальше он эмигрировал — это уже отлично. То есть, понятно: Харбин-Севастополь (верней: Севастополь-Харбин), нищенство, нищенство, нищенство, скоро — Париж, принят у Гиппиус, изгнан, возвратился в Сорренто. Как туристский ненарушимый маршрут, вехи огромного пути.

К примеру, приключенья печально известной П.: отец неизвестен, мама нелояльна к режиму, но любвеобильна, ранешний дебют и невинность, как овощи в борщ, ловко наструганы в жертву сюжету. Потом. Все это лишь потом, чтоб глина меня форму какую-то заполучила на Земле. Чтоб, встречая меня, провожая меня, люди произнесли себе: «X плюс Y равно…» Ибо на самом-то деле нам дан человек. Он состоит из коробки конфет и окна, боли в спине, бормотанья: «Он любит / он не… кстати, а я?.. я не знаю… вчера еще… а завтра?.. наверно… но сегодня — звонить в Петербург!» Чтобы сказать совсем простуженной S… Что же? Что Y — козел.

Почему? Поэтому, что я желаю разъяснить ей: она мне дороже всего, слаще себя… В Первом мире бредет Рождество (тоже особенная сплетня), а в 3-ем — мрачно и невольно. Вербализировать это — ковыряться пинцетом в мозгу: Основное — неэстетично, неглавное — больно. Да и бесстыдно — вне сплетни. Безвкусно. Безрадостно. Без. Ибо она — о устройстве надежды ликбез. Сплетня, она, как надежда, — слепа, безрассудна… Прогуливается повсюду, разламывает любые замки.

Все направляет — и судороги, и зевки, и золотые венки, и зловонные судна. II. Что-то критики на меня серчают. Было время, они меня обожали За библейский профиль, ласковый возраст И густое «до» в крайних нотках. Было время, было племя, семя, А сейчас я горькую таблетку Их презрения глотаю заместо сладостной Противозачаточной таблетки. И поэты меня обожали помню Прихожу к одному как звать забыла Говорит ах сукина ты дочка Всю-то ночь читал проспал работу Ты у нас Ахматова 2-ая. Отлично еще, думаю, не Пушкин, Но молчу и жду, когда накормит. А сейчас дама мне произнесла, Раскрыв собственный портсигар изящный: «До что вы молоды, Полина, Молоды и счастливы, Полина.» Согласившись, я пошла на службу.

Сегодня я служу в библиотеке. С точки зренья различных событий Мне как раз там самое и место: Мой отец — под шифром PG-20, Мой родной спит в журнальной стопке, Мой иной родной. Вообщем, хватит. Общественная картина очевидна. Открываю книгу: здравствуй, папа. Уж четыре года не видались. С того самого дня, да ты не помнишь. Ты сошел с мозга, газеты пишут. Я газетам не могу не верить. А сейчас я практически случаем Нахожу журнальчик, и что же вижу — Боже, не таковым его я помню.

Память рабская груба и льстива, Беззастенчиво пользуется тем, что Уличить ее в замене сумеют Лишь ласковый червяк да эксгуматор. Самолет летит. Родимый Окленд Данной ночкой может спать расслабленно. Бодрствует снутри него Полина, Та, что всех молодее и счастливей. # # #

Для следственного опыта нам пригодились: Никита (5 лет), Александра (10 лет), перечень досуговых мест, ставших классикой, и мало средств на вход и сладкую вату.

Цирк, да и только

«Самое увлекательное – это лошадки и львы, – высказывается Саша.

– А собачек и клоунов я не люблю. Выход клоунов – время пойти по делам: съесть пирожное либо сфотографироваться с лошадкой. Хотя клоунов мне жаль. Это томная работа: выходить на сцену, когда все выходят в туалет».

«Клоуны крутят резиновых собачек!» – доброжелательно высказывается Никита. А далее читает хвалебную оду львам, откусывает большой кусочек безе, и, пока рот занят, жестами разъясняет, что не меньше резиновых собачек ему нравятся лошадки и енот-полоскун. «Лучше всего – верхом!..
Мама жалуется, что все делает на бегу – и стирает, и убирает… А енот не жалуется – он просто стирает», – философски заключает парень.

С 23 декабря в Государственном цирке стартует новогодняя программа «Золотой ключик» (до 9 января 2011).

Билет стоит 50-120 гривен, подарок оплачивается раздельно (40 грн). С 28 января под куполом строения на Проспекте победы начнется программа Московского цирка на воде (билеты – 50-150 грн), построенная в большей степени на 2-ух вещах – обаянии морских котиков и мастерстве воздушных гимнастов. Китайский цирк поселится в другом помещении – Октябрьском дворце (с 25 декабря по 9 января, стоимость билетов – 40-150 грн). Это представление обещает быть увлекательным не лишь для деток, но и для родителей: малогабаритные китайцы, способные поднять клетчатую сумку с кедами Abibas в 20 раз больше собственного веса, наверное те еще циркачи!

Азиатские подкупольные звезды делают упор на акробатику. Клоуны у них наносят малый грим: в основном работа идет за счет мимики, потому клоуна и клоуном не назовешь – быстрее, он похож на какого-либо ужасного и красивого героя кинофильма Тима Бартона.

Вердикт: бойтесь клоунов и Юрия Куклачева – есть в них нечто зловещее.

Музей игрушки

Мнения о месте, где собраны игрушки столетней давности, разделились.

«Это для вас такое любопытно – вы ведь и сами старые!» – изрекла Саша. Никите понравилось все – от мягеньких игрушек до древних пупсов. Подольше всего небольшой мужчина задерживался у поездов и самолетиков, в 20, а то и в 30 раз старших, чем он сам.

Вердикт: больше подступает для дошкольников либо младших школьников.

Дельфинарий «Немо»

«А можно мне позже искупаться с ними?» – временами повторяла Саша во время выступления.

Восьмиста гривен в наших кармашках не нашлось, но дело удалось замять фото с артистом (100 грн) и мягенькой игрушкой (30 грн). Никита комментировать дельфинов не захотел, но глаза его выражали немой восторг от скользких артистов. Кстати, с 24 декабря по 9 января в дельфинарии начинается «Новогоднее путешествие Гарри Поттера» (есть представления в 12.00, 15.00 и 18.00).

Вердикт: тепло, светло, любопытно – хорошее место для домашнего досуга, ежели вы не заморачиваетесь свободами и правами дельфинов.

Академический театр кукол

Попадаем на спектакль «Три поросенка» (25 грн / 1 билет).

Признаемся, в начале выступления взрослая часть экспедиции подумывала запастись терпением и даже коньяком, разбавленным колой, но ничего из этого не пригодилось: спектакль оказался увлекательным. А вот Никита к концу постановки уснул, хотя позже говорил, что она ему приглянулась. Замечание Саши: «Средний поросенок неплохой – на бабушкину соседку похож».

Ознакомившись с афишей театра, старшая попросила приобрести ей билет на представление «Маленький мук».

Вердикт: 1-ое – осторожно выбирать представление.

2-ое – для гиперактивных малышей театр не подходит.

Киевский зоопарк

Мягко говоря, неудачное место для зимних прогулок. Но делать нечего: взялись «пройтись по классике» – доводим начатое до конца. Вот лишь малеханького Никиту с собой не берем.

На месте выясняется, что в зоосаде до сих пор открыта экспозиция «Украинский двор» с обычными к морозам козой и курами.

Они будут выходить на улицу, пока Президент не отменит указ правительства (а ежели без шуток – пока температура не опустится до минус 15).

Саша: «Люблю зоопарк, но не сейчас». Ни отнять, ни добавить. Взрослая часть группы, было, увлеклась кормежкой козы, но Саша одернула стариков: «Лучше малыша покормите – за этот поход вы должны мне суши!».

Уход за меховыми шапками

Чтобы головной убор постоянно смотрелся прекрасно, эстетично и прослужил длительное время, нужно верно ухаживать за ним и ориентироваться на обычные сроки службы, присущие тому либо иному меху.

IРОВЕСНИКИ очухивается ото сна — продирает глаза — открывает книжку стихов — отталкивается ото дна безмыслия интеллектуальным шестом — стихотворение быстро кончается — она глазеет на дату.

Это вышло в 1976-м: Блаженная одичавшая Муза Отдалась бойцу Красивого фронта. И поплыло дитя В плетенке из листьев лавровых по известной речке, То есть по Лете, подрагивая, пыхтя, Как делают все обиженные человечки- Позже — спасенье расчудесное, подвиги, сотки глаз, Ковыряющих эти буковкы, как зуб дырявый Ради канальца, который связал бы нас, Изнеможённых читателей, с пульсирующей славой. Стих отдавался всякому, корчась, тряся хвостом, Как будто рюмочный чертик, дрожа, маня.

Голым субботним днем он заполучил меня, Тоже родившуюся в тыща девятьсот 70 шестом. Так очевидно и оскорбительно были мы неравны, Как вертолет — и бабочка, цветок — и луковый суп. Стих — как пузырь, поднявшийся с глубины, Из выпустивших на волю крайнее слово губ. Стих был священной горою, и я посиживала внизу, Наслаждалась пейзажем, томные сняв ботинки, А он, размером с лавину, катил на меня слезу, Обрекая на смерть почетно-сладкую в поединке С флегмантичной стихией расставленных кем-то слов — Той, что стирает жизни персон и наций, Чтоб постоянно стояли точка и апостроф, Чтоб кричал Шекспир и молчал Гораций.

# # # Что-то распалось, исчезло, ушло, поменялось Меж тобою и мною, моя финансово накладная. Детской игры легкомыслия маленькая милость Нас кинула и сейчас, удивленно моргая, Глядит на нас, вспоминает — а были ль мы близки, Были ль единою плотью, корою, листвою? Вот, занесла нас Судьба в непохожие списки — Означает, ее унижений я больше не стою; Означает, ночами не ожидает нас Михайловский замок; Означает, собака твоя не ликует при встрече; Означает, своими большими псевдослезами Я не желаю холодить твои скорые плечи.

Я не желаю твоих губ в деловитой усмешке — Либо желаю, но они ускользают в забвенье. Ты же, по-прежнему, как золотые орехи, Щелкаешь наши слова и смакуешь мгновенья. Ты же, по-прежнему, та же, и всё в для тебя то же — Всё, что бесценно, снова продаешь за бесценок. Так же пускаешь прохожих на шаткое ложе Ради придирчивых и флегмантичных оценок. Да и во мне, милый друг, поменялось незначительно. Рыхловатое, слабенькое сердечко, смешная походка, Так же меня однообразно изводит тревога, А утешает по праздничкам теплая водка. Дело не в нас, но во времени, жаждущем жертвы.

Как престарелый любовник, оно суетливо Нами обладает — потому мы не бессмертны, Тусклые ракушки в тусклой полоске прилива. # # # Ты темная дыра на панцире моем, Ты ахиллесова, фантомная пята калеки, Который жирными толчками рук Вершит собственный путь к ларьку пивному. Излётно-летним деньком по Каменноостровскому бредем И, как жених к шатру, к странноприимному подходим гастроному. Тебе? Ну как же, сыра и вина. А мне незначительно слив и много мяса. И будем у звучащего окна Посиживать до псевдоутреннего часа.

И буду я глядеть, как будешь ты пьянеть, И в глас собственный вкраплять заезженные нотки, Из пряди в прядь переливать не медь Уже, еще не серебро. Так отчего ты Так грубо дорога устройству моему, Куда тебя одну из всех живых впускаю И тем приравниваю к тем, кто там, в дыму Слезоточивом сна, уже собрался в стаю? # # # Эвридей и Орфика, естественно, одно. Раздвоение — школьный прием. Мы толкаем себя на зеленоватое дно И себя же с обрыва зовем. Мы увозим себя в тридевятую стынь, И оттуда, бессильно хрипя, Из оставленных нами садов и пустынь Наугад выкликаем себя. Мы ласкаем, пытая, пытаем, ласка… Мы, Жюльетте с Жюстиной вослед, Берем то счастье, в котором тоска Укрыта, как в человеке скелет.

Так вот нас отпускают из Королевства Теней: Как клиентов психушки в кино. Лишь дни всё короче, а ночи длинней, А за Летой хоть так же мрачно, Но зато эту тьму излучает Аид, Наша мамка, кумир и главврач, Он, уколом забвенья смиряющий стыд, Гордость, ревность и зуд неудач. Но, качаясь на койке, угробно рыча, Наслаждаясь теплом пустоты, Призываем скрежещущий отклик ключа На порвавший слюнявые рты Вой звериный: «O-0-A». Но что в этом «0»? В этом «А»? Мы запамятовали издавна.

И свобода теперь: поглядеть ли в окно Либо выпрыгнуть в это окно. ВЕЧЕР В Королевском СЕЛЕ Ахматова с Недоброво Гуляют в сумерках по парку, Который просится в ремарку (Допустим: «Парк. Сентябрь».). Его Тревожут сплетни, вести с фронта, Его крайняя статья. Ее тревожит горизонта Косая линия, скамья, Приросшая к нездоровому дубу, Неразрешенная строчка. Он говорит: «Я завтра буду В «Собаке». Ты со мной?» Пока Он ожидает ответа, Анна глядит На стекленеющую тень Свою и верно произносит: «Сегодня был ненадобный день». Его тревожит, даст ли Анна. Она-то знает, что не даст. Кусочки томного тумана Кидает небо, как балласт Кидает гибнущий воздушный, Коварно непослушный, шар.

Недоброво срывает душноватый, Колющийся, неприемлимый шарф. Он желает знать! Она не желает. Она уже полубормочет Решенье той забавнй строчки И вдруг, о Господи! хохочет… А ночь им лижет башмаки. ГЕРОЙ ПОЭМЫ Отлично быть Гумилевым, Удальцом яйцеголовым, Нянчить рыжих поэтесс И давиться кашей без Масла, и смотреть, как Оська Волочится (как авоська За старушкою) за О. Н. Арбениной. Мертво. Не начать ли так пиэсу? Про него и поэтессу О. и комиссаршу Р. Про поэта и — химер. Наспех сляпать диалог, Плюнуть желчью в потолок. Лишь как ее поставить? Никуда нельзя поставить Злое небо в том краю И бессонницу твою. Небо там традиционно буро, Как медведь.

А пуля — дурочка. Смертно падок был до дур Косоглазый балагур. Но стихов его десяток, Комковатый, как осадок У поэзии на дне, Всё всплывает по весне Под мостами, над Невой. И свистит городовой. # # # Наполните мне руки траурными лилиями.Энеида, 6 я песнь Вокруг победоносное «чив-чив», И я, минутку счастья улучив, Вся становлюсь прозрачным, мокроватым оком. Смолкает сердечко, замирает мозг, Вода на землю капает, как воск, Сгущается под ржавым водостоком. Деревья сейчас выпукло черны, Внушая мне постылое: черкни Ему письмо либо отправь открытку С бездарной репродукцией, без слов. Весна воняет, как болиголов, И умиленье превращает в пытку.

Весна воняет, как расчудесный труп Кросотки, застигнутой на ложе С кросоткой. С ее стальных губ Срывается последнее: «Все то же». Вот так живые могут угадать, Что там, куда любезная попала, Стоит в углу таковая же кровать И так же жаль смято одеяло, И так же та, которая живей Казалась шевелящихся веток И даже пересмешников-теней, Становится все далее и темней, Когда, в безумье, основное мгновенье Пытаешься изловить ты, как блоху. Как не дано узнать себя стиху Либо отыскать вдохновенья, Так ничего я не смогу продлить, Так Пенелопа коврик распускает, Чтоб осталась женихам тоска и Обильно кровоточащая нить.

# # #И oт красавиц тогдашних, от тех европеянок ласковых, Сколько я принял смущенья, надсады и горя! О. Э. М. Гуще всех голосов, прихотливей былых утрат Шепелявая окись в груди у меня, в груди. Неуж-то ты… ты есть у меня теперь? Дай привыкнуть мне — немножечко подожди. Дай открыть глаза и опять закрыть и вновь Убедиться в твоей причастности февралю. Объясни мне, что… что означает моя любовь? Неуж-то я осмелюсь сказать: «Люблю»? Предскажи мне, где проломится гиблый мост, На который я вступаю в многочисленный раз? Укажи мне жизнь, в которой мой бедный мозг Не захотит прятать от жизни обеих нас!

Разреши мне стать вольной от ветхих пут. Просто жить, а не с кем-то. Глядеть на тебя, когда Мне это необходимо. Там петергофский пруд — Там драконы и утки. Ты говоришь: «Вода». Там насыпь под шкуркой гумуса, китайских яблок рванье. Я везла туда имена и хоронила там. Господи, разреши мне… разреши мне обожать ее. Затяни эту пропасть в благопристойный шрам. УПРАЖНЕНИЕ №2 Я, счастливой любви и субъект и объект, Член от века друг с другом воюющих сект, А точнее — лазутчик в обеих, Я ворую огонь наших чресел и рук, Дешифрую невнятицу ласковых наук Для всесильного войска плебеев.

Как натягивал скулы твои поцелуй, Подглядев, я шептала себе: «Зарисуй Это в памяти, как укрепленье Неприступного городка — опосля продашь Наступающим варварам. Вспыхнет этаж, Крыша, лестница, упадет строенье, Что мы строили с тихой и долгой мольбой, Не цементом скрепляя, но лишь собой, Костным мозгом, слюною и желчью». Не грудастые ню украшали альков, А безносые скальпы погибших богов, Обреченных улыбчивой речью. Эти боги и нас защищали, когда Мои руки к пещере темнеющей рта Твоего так нещадно тянулись, И когда мы, забывши о поле собственном, Кое-чем третьим и правильным стали вдвоем Подо льдом беззастенчивых улиц, Мы не много тогда говорили, о нет, Зимний день кратковременно включал зимний свет По кровати ползло одеяло, Как будто все всасывающий, жирный удав, И, от 3-х см меж нами утомившись, Мы урок повторяли поначалу.

Тот урок, что нам был так надменно знаком, Мы зубрили упорным и злым языком, Ослепленными жаром очами. Как в утробе земли, были наши тела И намного голее, чем мама родила, И честней, чем хотели мы сами. И когда в подступающей боли конца Я пробовала сравненье отыскать для венца Данной нечеловечьей услады, Вспоминала себя на прибрежном песке, Перезрелые персики в мокром мешке, Сладострастье набоковской «Ады». ФЕНИКС И ГОРЛИЦА(Очень свободный перевод Шекспира) Птицу златоголосую отпусти К Дереву Погибели в Аравийском краю! Слышишь, герольд стонет в свою трубу О том, что крылья покорны. О том, что они чисты. Вестников сторонись, темным визгом гоним, Сизых совиных глаз, неспокойных воспримет.

Не доверяйся людям, знающим, что конец Приближается, — никогда не приближайся к ним. Выше Добра и Зла в небе парит Орел. Вязок ему закон — деспот крыла раскрыл. Наши жизни и погибель для него лишь пыль. Как он ясен вверху. Как тяжел. Обучи свою паству слепо дерзить судьбе, И безголосый певчий с мозгом нездоровой блохи Пропоет лебединую песню. Это смешно? Хи-хи… Лебединая песня. Реквием самому для себя. Ты же, треклятый ворон, что дыханьем зачат, Нескончаемый траур ты носишь в жирных перьях собственных. Прилетать на поминки ты приучен. Привык Дожирать то, чего же не осилит Печаль. Все это присказка. Притча будет о том, Что Любовью и Верностью мы удобрили грунт, Что и Феникс и Горлица безизбежно помрут.

Отлично, ежели в пламени. Лучше бы в золотом. Золотое достойно их мужества быть одним Существом бескрайним, беззащитным, безу- Мным. Даже тот, кто в обьятье находился внизу, Недоступен для ада и для рая незрим! Даже тот, кто разлукой доведен был до дна Мирозданья, был поближе, чем поспешная тень: «Наша ночь будет с утра. А позже будет день. Без тебя я с тобою, а с тобою одна». Растворяясь друг в друге, приходя, преходя, Обращенные в зренье, и при этом слепцы, Вы пытали друг друга, и потоки пыльцы На земле оставались пеплом опосля дождика. Вы пытали друг друга, от сознанья тая, Что стремитесь и болью породниться.

Что в ней Ваше общее сердечко становилось двойней, Навсегда отрекаясь от постыдного «я». Разум был неспособен отрезвить, превозмочь Вашу строгую ясность, беззаконную блажь. Уличая счастливых в совершении краж У разумных, он лицезрел, что пора ему прочь, Что, как бешенство, счастье излечить не дано, И нездешним аршином измеряют его, Что оно не безумно, а разумней всего, И так бессмертно, что дотла сожжено. Молвят, что воскреснет… Чепуху молвят. На катастрофической сцене развлекается хор.

Не мольба и не просьба, не упрек, не укор. Просто белоснежные птицы. Просто птицы — горят. ПОЭТ ХЛОПУШКИН(Из цикла «Пантеон») Я помню, как вошла, а он посиживал в кровати, Обрюзгший, ужасный (господи, сотри! Сии воспоминания некстати, Пиши о том, чумичка, что внутри). Я помню, как его гремел портовый глас, Он был бы певчим, ежели б не жидом, Как, как будто в Делъфах, истина боролась С его изъетым пустословьем ртом. Бог суеты, аляповатый будда Китайских лавок, волшебство распродаж, А вслушаешься — может быть… как будто.,. Да нет… Не может, ловкость рук, мираж. Не может быть, чтобы этот клоун беглый, Чтобы этот отставной Пантагрюэль, Понуро-бурый над бумагой белоснежной, Превозмогая третьесортный хмель, Увидел мир, как мышь кошачью морду, В крайнем, подмерзающем поту, И подмигнул ему, как Фауст черту, Когда разит паленым за милю.

Уже полностью поняв, что карта бита, Его марьяж что мертвому грильяж, Он все хрипит; «Лигейя, Серафита», И строчки тлеют от перепродаж, Но что-то в них (допустим, запятая) Не поддается тлению, и вот, В ночной эфир помехою влетая, Шепнет ему: «Ты вечен, мой урод…» ПОЭТ ПЛЮШКИН(Из цикла «Пантеон») Мы продирались с ним через жженку ночи зимней, Через плащевую ткань железных июньских ливней, Он следовал за мной повсюду, как луна.

С лицом нетопыря и телом каплуна, Он, правильно, был один, кому в сыром чаду Прыщавой алчности я не клялась: «Приду!» Ничто в нем не могло разжечь отроковицу. Господь, как лесоруб, его, как рукавицу, Носил за поясом для самых грубых дел Словесности. Словарь его пестрел, Как лавка мясника, багряным, рыжим, желтоватым, Он представлялся мне фламалдским натюрмортом, И, воплощая плоть без всяких тру-ля ля, Был для вас натуралист похлестче, чем Золя. . Но, неспособный сам на блики и цвета, Чужие вирши он на бархатистость пенки Одномоментно инспектировал, на косточки просвет, На горечь густоты и вскрикивал: «Поэт!», «Божественно!», «Дерьмо!» Его, ей ей, ни разу Чутье не подвело.

Как ювелир к алмазу, Он приближал к стиху мерцающий зрачок И из небытия, как рыбку на крючок, Тащил его к для себя, бездарный и бесстрастный. Маньяк-кастрат, в собственной сети атласной Он расчленял его, и стих покорно гас Там… в глубине его подслеповатых глаз. ПОЭТ ПЕШКИН (Из цикла «Пантеон») Он был мой близкий друг. За жизнь 10-ка слов Я не произнесла с ним: его, видать, тошнило От болтовни моей.

Сутул, изящнорук, Он скованно курил, опершись на перила. Его сенильный Дант завел в порочный круг: Он был бы в Риме Галл, во Фракии Орфей, А тут он стал кумир проворных инфузорий И, чтоб не сойти с мозга, учил малышей Как тот миссионер с ухмылкой в лепрозорий, Заходил он поутру в 11 и «б» И, слушая ответ глумливого заики, Увещевал себя: «Ни слова о судьбе. Пускай свою судьбу имеют лишь книжки. А я? Я червераб. Я чукча, друг снегов: Что вижу, то пою.

Но почему я вижу Без ледяных ключей, черничных берегов Густеющую и густеющую жижу Повсюду9 Может, в глаз что подбросил тролль? А может, это я наследую Мидасу? Но все не в золото преобразует боль Всезрящая моя — совершенно в другую массу. Как жаба изо рта принцессы, мой глагол Ничьи не жжет сердца, но сеет бородавки, А я сражаюсь с ним, немощен и гол, А я вишу на нем, как смертник на удавке». Так он казнил себя. Когда б пришел ко мне Под эту вишню он, что обобрали белки В … …….. городе в …………

стране,* Под вой сирен и лай соседской перестрелки В районе почерней, он бы посиживал вот так, А, может, так, и отплевывался желчью От праздных слов моих, схожий на пятак, Заначенный таковой когда-то сильной речью, А сейчас сиротой, путанкой площадной, Берущую за рупь, дающую на трешку. Но жив ее певец — пластинка за стенкой, Картинкл за спиной: «Самсон терзает кошку». Да, жив ее певец! Крайний. Никакой, Надменный. Тусклый. Злой.

На что слова я трачу? Что плачу?! Он живет за серою рекой, Брезгливою рукою в кармашек сгребает сдачу. _________________ *Эпитеты читатель может вставить по вкусу — Примеч. создателя # # # И вырвал грешный мой язык. Пушкин С одной стороны Свежий Мир, Старый Рим, Чечня. С иной стороны дыр-бул-щир, улялюм, фигня. А я говорю: «Ребята, ничья, ничья! Мне кажется, вы обходитесь без меня». Пойдешь налево: покажут для тебя язык (Который так могуч, что уж я и не Решаюсь находить сравнений) и друг калмык, И друг калмыка, финн, — в дофрейдистском сне.

Пойдешь направо: здесь свежий Лаокоон Собственных удавов кормит моей пищей Родной около фонтана… Какой там сон! Вот так субъект встречается со средой. Иди-ка прямо. Так вот, иди, иди, Пока глаголом кто-то в твоей груди Еще не выжег дырочку для свистка. Иди, хромая стрелками, как часы, Пока в навозной яме шумят басы Твоих отцов, иди, молвят, поссыј И ты идешь, как шмель по литой груди Бутона. Так, припав к синеве соска Корявым рыльцем, причмокивая, цеди Медок хрустящий золота и песка. ВИЗИТ В СТОЛОВУЮ УНИВЕРСИТЕТА Льву Лосеву Следы людей, оставленные здесь, Перетянули гортань, как будто жгут Убийцы, подошедшего из мрака.

На тряпке — одноглазая собака. Так эти твари символично мрут, Что слизь на рыжем небольшом глазке, Что целлофан, блеснувший на кусочке Условной колбасы под жарким носом, Не жалость — панику вселяют в мозжечок Гуляки праздного, который предпочел Визит сюда гомеровским вопросикам. Здесь возопишь: «А я-то как?» Вот так. Только термин всеобъятный «мудак» Определит твои мирские стати, То, как ты плачешь, голову склоня, На скользком склоне мартовского дня Так безутешно, но и так некстати. Твоя мертворожденная слеза Не развлечет означенного пса, Но пробежит, как жизнь: просто и мимо. Чтоб ты мог сказать: «И я там был, Салат морковный ел и кофе пил, Распространялся о пожаре Рима».

ЗАРИСОВКА Покойный был отменным негодяем. Когда б не додумался он почить Надмирным сном, пришлось бы замочить, А так хороним, вот, и отпеваем. Его подруги сейчас, как одна, В собственном комфортном горе элегантны, Лучатся трехгрошовые брильянты, В заплаканных очах не видно дна. Ура! Ура! Уносит он с собой Рисунки их усталого позора. Примчались разномастною массой, Как стадо коз в жару на водопой, Узреть исполненье приговора. Его друзья… А, вообщем, что они? Его неприятели, и те остались дома. Родители? Бог не корчует пни, Раздавленные грузом бурелома. Никто не пригласил его детей: Никто не знал, как их находить на свете, Никто не знал, его ли это малыши Иль жертв его?

А, может быть, судей? Дарю крайним словом милый труп. Сам был болтлив, и все произнес заране. Шуршу стыдливо бедными цветами, Рассеянно касаюсь сероватых губ, И, поднимая вспухшее лицо Над сиим гротесковым пепелищем, Я стягиваю желтоватое кольцо И отдаю остолбеневшим нищим: Молитесь за него! # # # Умер поэт. Поточнее — он подох. Каким на вкус его крайний вдох Был — мы не знаем, и гадать стыдно. Может быть, как брусничное повидло, Может быть, как разваренный горох.

Он сам желал ни жизни, ни конца, Он так желал — ни детей, ни отца. Все — повторенье, продолженье, масса И мы, ему курившие гашиш, — Небытие, некий супершиш, На смену золоту пришедшая пластмасса. Его на Полуостров Мертвых повезут, В волнах мерцают сперма и мазут, Вокруг агонизируют палаццо. Дрожит в гондоле молодая вдова, На ней дрожат шелка и узоры, И гондольер смекнет: ни слякоти, ни слов, Ни флегмантичной родины послов, Но основное — рифмованных истерик… Его желанья — что они для нас?

И мы чего-то захотим в собственный час, Когда покинем собственный песочный берег. Он гак желал. Так все-же хотел! Пока еще в обложках наших тел Живут высокомерные желанья, Он жив, он — жизнь, он — суета и хлам, А означает, он — смирение и храм, Расцветающий на обломках мирозданья. Что погибель ему? Всего только свежий взлет. Кому сейчас и что сейчас поет Его крикливый хохот, гортанный голос? Такие ведь не погибают — нет. Они выходят, выключая свет, — Но в темноте расти не может колос. Он остается — белоснежный и слепой, Раздавлен непонятною судьбой, В свое молчанье погружен до срока. И что ему — какие-то слова?

И что ему — очаровательная вдова? И что ему — бессмертие пророка? ПЕРЕЕЗД НА РУБИНОВУЮ УЛИЦУ Сюда торопятся наемники, цари и Один из тех, кто временно незрим. Скажи мне: мир мы либо рим, Мария, А, может, мы сейчас александрия? Скажи: мы бредим, чахнем иль горим? Сюда торопятся на лошадях и птицах, Единорогах, эльфах, мотыльках. Кто поученей, те на колесницах. Кто поумней, вприпрыжку на руках.. Сердца на ребрах, глаза на ресничках. А губы? Губки на губках остальных, Как склеенные тиною моллюски. Сюда торопятся и выпевают стих, Какой, не ясно. Ясно, что по-русски, Я не больна отчизною собственной. Я даже в то, что есть она, не верю. Так как с глаз долой.

Но, как еврей Усмешке, так и я причастна зверьку С медвежьей силой, мозгом снегиря, Душой П. И. Чайковского в балете. Потому, когда взревет заря, То боль утихнет: тут все дело в свете. Истории, культуры, Бога — нет Для тех, кто их не лицезреет и не знает. Нет времени. Нет места. Лишь свет Изменяется для всех. И все меняет. IIБОЯЗНЬ ВЫСОТЫ Ежели будет весна, мы поедем питаться в весеннюю пору. Да, на кладбище. И налюбуемся на Задник сцены в балете — нагой, завитой, расписной, На Жизель, что ребенком Альберта до неба полна, На Альберта, который над мусорной ямой парит, Над прожорливым стадом безбожных и гордых виллис. Что за грустная муза его поедает внутри? Почему эти пляски так много ему удались?

Там, на кладбище, ты приобнимешь меня за плечо, То, которое лучите другого, кривого плеча. Как ты это выдумал, в каком ослепленье прочел? Ростовщик ли для тебя эту ласку мою обещал? Да, естественно, пожалуйста, папоротник и мох — Серафимов приют — мать-и-мачеха, ландыш, вьюнок. Ежели будет весна, мне воробышки песни споют И лошади прольют на булыжник навоза вино. А позже мы поедем к старухам в лазоревый сад, Тот, где Павел гулял и, наверняка, желуди жег. В конце концов, я забуду себя посреди клумб и оград, И на память о этом придумаю круглый стишок, И его закопаю, как желудь, в надежную грязюка, И его не отыщет пограничник с лопатой в руках. Ничего, ничего, ничего, ничего не опасаясь, Я, как «боинг», пройду в удушивших меня облаках.

Я увижу, как землю к для себя приближает пилот Либо сердечко пилота к для себя завлекает земля. Будь же проклят мечтатель, придумавший этот полет В миг, когда от удара примыкающие вздрогнут поля. КОФЕЙНЯ В БЕРКЛИ Тут мой отец посиживал семь лет назад, смотрел на силиконовый закат языческой раскраски «Окон РОСТА», и все ему тогда казалось просто. Жизнь, ковыляя, подошла к концу, зато остались милые детали, которые подносим мы к лицу, как вынутый из нас кусок стали, и, усмехаясь, говорим: ого!

Итак, отец… Как нередко про него я думаю и поминаю всуе его привычки, редкие смешки, как он не воспринимал мои стишки, зато бросал: «Давай-ка порисуем». И мы садились рисовать цветочки, которые притаскивала мать снопами отовсюду, где была. Смотрю отсюда: скучноватые дела, полностью добропорядочная драма. Смотрю оттуда: он посиживает, седоватый, и кисточкой елозит по гамме, Смотрю отсюда: каждой запятой и каждым миллилитром в каждом литре прохладной крови, я его дитя» его прогулка по трущобам парков, хотя своею гибелью он, шутя, меня и кинул жизни, как Иаков, за некоторый рай.

где я не появлюсь — чужое семя, выродок, предатель… Мой папа, как я мучусь, как я рвусь к для тебя, мой недоступный наблюдающий с небес за дивной старостью супруги, за дочерью, взрослеющею криво. Ты средь небес стоишь, как камни стоят в неутолимости прилива, либо ты мох на этих валунах? Седой» соленый, переживший бурю, ты слово поперек ночному морю, в нем глухо вызывающее ужас. Да нет, отец, во мне не кровь, а боль твоя, незаживающая язва. Во мне (о, Фрейд!) желанье быть с тобой настолько прихотливо и разнообразно, что я ищу средь сверстников твоих отца своим замысловатым детям, частично плотски проверяя миф, частично просто наслаждаясь сиим.

КАЛОКАГАТИЯ Как дирижабль в ночные облака, Так погружаюсь я в спортивный зал: Как в сон — будильник, в поцелуй — рука, Как в лавку ювелира — бронтозавр. Моя нигилистическая плоть, Утратившая в странствиях задор, Пробует бежать, крутить, молоть, Нагар и сало изгонять из пор, Не созидать, как поджарые щенки, Язычники без пола и стыда, Глазеют так, что гнутся позвонки Стальных шей. Шипят: «Смотри сюда! Смотри, какое чудище средь нас, То — водяная лошадка, рыба-кит, Разлезшийся в компоте ананас, Оплавленный пещерой сталагмит!» А мне и дела нет до этих дел, Я повидала всякие дела, Во мне и тела нет для этих тел, Я покидала всякие тела.

(Непобедимым телом я была.) Ты помнишь край? Лимоны и т. д.? Пустынный полуостров, нимфа, па-де-де Свиней, пришелец с темной бородой. Ты помнишь край? Красивый-молодой, Ты, мнущий гири, как златую грудь Веселой девки? Ежели да — забудь. Но думаю, что нет. Тот край во мне, В поту на скособоченной спине, В зеленых складках животика, В морщинке у напрягшегося рта. Тот край во мне. И он со мной умрет, Как несъедобный вересковый мед. ПЕРЕДЫШКА Что я делаю в данной для нас стране, Потянувшейся было ко мне Сиим темно-лиловым цветком, Как будто дама мокрым платком?

Человек-невидимка, фантом, Мэри Поппинс с дырявым зонтиком — Кто я здесь? Но скажи: кто я там? Пусть никто, но за мной по пятам Неотступно торопится нимфа Эхо С кое-чем вроде нервозного хохота. Памятуя Нарцисса зыбучий, рассеянный лик, Памятуя свои трам-там-там и его тру-ля-ля, Я смотрю, как по улице едет мороженщик, как тарахтит грузовик, И лицо его очевидно не больше, но меньше нуля. Что за лица вокруг! Лишь негры одни неплохи С травоядными складками ласковых, розовых губ. Отлично, что глазищи у них не зерцала души, А воронки бесстыдно плачущих джазовых труб. Хороша их повадка просить сигарету твою, Обязательно последнюю, и бормотать для тебя вслед Что-то вроде ленивой опасности, как как будто и нет тебя здесь.

Никого, не считая них и их пренебрежения, нет. НАКАНУНЕ ДНЯ РОЖДЕНИЯ Чернеет парус одинокий на фоне моря. Эгей в расстройстве собственный бинокль кидает о гору И, проследив, как след бинокля Средь волн разгладился, как пора, Идет к для себя домой и зычно Провозглашает: «Все к столу!» Чернеет парус одинокий. Тезей лукавый Стоит, грезит о престоле, мучит танго. А я тут мучаю сюжетец, извитый славой, И в глубине меня много места, но не просто. Собственный путь земной на три 10-х пройдя по кругу, Как карусельная лошадь, для тебя твержу: Храни меня, свою заботу, свою подругу, Свою смешливую условность приготовленья к рубежу. Не долетит стрела Амура до середины Калифорнийской зимней ночи — падет во тьму.

Остальные мелкие боги щекочут спины И моему сопротивлеыью и милосердью твоему. Остальные боги, вроде мошек балтийским в летнюю пору, Висят над нами, легким шаром, на узкой синеве, И говорят: о том не думай! не плачь о этом! Все сплыло. К немоте по Лете. К заливу по Неве! В Собственный ДЕНЬ РОЖДЕНЬЯ Я ИДУ НА БАЛЕТДон Карлос Ты молода и будешь молода Еще лет 5 иль шесть- Вокруг тебя Еще лет 6 они толкаться будут, Тебя ублажать, лелеять, и дарить, И серенадами ночными тешить, И за тебя друг друга убивать Па перекрестках ночкой. Но когда Пора пройдет, когда твои глаза Впадут и веки, сморщась, почернеют, И седина в косе твоей мелькнет, И будут именовать тебя старухой, То1да что скажешь ты? Пушкин, «Каменный гость» Виллисы идут «свиньей» на силы добра в трико.

Силы добра соединяются в па-де-де. Все это от меня не то чтоб далековато, Все это от меня вот конкретно что нигде. Я выросла, как цветок? Нет, вызрела, как арбуз. Трещина, и на ней ловит собственный кайф оса. Как ребенок плаценту, я порвала груз Неба, и вышла кровью закатная полоса. Я вижу себя старухой, желтоватой от табака, Изумляющей спутника, лет 20 5 Тем радостным спокойствием, с которым моя рука По его одежде прокладывает пути. Он живет со мной ради рассказов о тех годах, Когда еще были живы N и, естественно, М, И лицезреет меня кудрявой лгуньей в ночных мечтах, Записывающей строчки за непонятно кем.

Он гордо перебирает нескончаемые ню Той, что была таковой лет 50 тому. И за эту измену я его не виню И коронками томно улыбаюсь ему. М (скупой алкоголик), N (педофил и тля), Верьте, я не предам вас, но поведаю им, Как от вашего пенья раскрывалась земля И оттуда усопшие улыбались живым, Как вы были несчастны, одиноки и не- Понимаемы плебсом за Великой Стеной… И толпою мурашки пробегут по спине У лежащего рядом в темноте предо мной. Здесь он станет старуху целовать-миловать Не от жалости, но от жадности площадной. И, как лодка Харона, покачнется кровать, Омываема Стикса незабвенной волной.

О ПРЕОДОЛЕНИИ ЯЗЫКОВОГО БАРЬЕРА Под чуждым небосводом, под защитой Улыбчивых берклийских инвалидов, За коими ухаживаю я, Лежит душа, как богатырь убитый, Уже не привлекая воронья. С нее уже все вкусное склевали, Ее бы мыть дождикам, пинать ветрам. Но ни дождика, ни ветра, и чуть ли Слова найдутся и прикроют срам. Слова, что служат тут, умеренны и плоски, Былому велеречию чужды, Что к лучшему: как обрисовать по-русски Большой и малой (мать твою) нужды Подробности, чтобы скрюченное тело Страдалицы не крючилось больней, Чтоб, оно по-прежнему желало На смену ничтожным дням никчемных дней?

Чтоб, когда ее кормлю и мою, Я, белоручка, выскочка, чума, Она была бы заодно со мною, Чгоб англоговорящего разума Обыкновенные силы нас объединяли, Как, скажем, средства, либо, скажем, ересь, Когда лежит она на одеяле, А ты ей руки греешь и поешь. ИСТОРИЯ РИТМА Когда подъезжает к границе Какой-либо российский поэт, Становится он Ходасевич Уже на таможне. Когда В прохладном его самолете Дрожит неуверенно свет, Он глядит тоскливо на землю, А заместо земли там вода.

Когда же, как поздний ребенок, На твердь выскользают шасси, Наш друг безутешен и тонок, О глуповатом его не требуй. Не тычь его в морду селедкой И пивом его не пои. Он ствол металлической и маленький Той розы в бокале аи. Он кто-то в Берлине прогорклом И некто в Париже глухом. Он, нет, не здоровался с Горьковатым, Быстрее дружил с Пильняком. Смешно: эмигрантская пресса Бессмертью его ни к чему. Берберова, как стюардесса, Постоянно улыбалась ему! Он изгнан сумасшедшей страною, Но это пройдет у страны.

Как Йорик, сродни перегною И, как Дездемона, верны, Читатели в проницательном потомстве От песен его заболят. Воскреснут румяные музы В кокошниках и соболях. Сфальшивит парижская нотка От горестных звуков его… А я здесь встречаю енота И чрезвычайно боюсь за него: Он переходит дорогу Под визг электрических звезд, Хромая на заднюю ногу, Влача перерубленный хвост. Мое настоящее в этом Упорном еноте, а не В желаньи считаться поэтом В прелестной, но дальней стране. Мое вожделенье — получка По пятницам. А по средам Не скукотища, а горьковатая скучка Над вами, София, Адам, Скабрезные Жоржик и Вячик, Болезные Осип, Роальд… (История ритма!) как мячик Колотитесь вы о асфальт, А мы смотрим с енотом, Дорогу уже перейдя, Как в гущу машин выбегает За мячиком вашим дитя.

АВТОБУС НОМЕР 51М Я ехала в автобусе, в котором Все были чокнутыми. И это Не броская гипербола, позором Способная быть в творчестве поэта, Настолько пристального к мистике реалий, Как я. Так вот, они и вправду были Нездоровыми, осторожно забирались На жердочки сидений, и взирали Куда-то в пустоту, и говорили Сразу, каждый о собственном, Кому-то, кто не сущ, не осязаем, И пахли все нестиранным бельем. Один из них, с косицей и в перстнях, Все приставал к водителю с беседой, Изрядно светский, но беззубый рот Его преображал поток радостный Нездешних и загадочных острот В причмокиванье, шамканье, но Оратор сам того не замечал…

Его сосед по знаку Зодиака Посиживал в углу и башмаком качал, Как вдруг он приосанился и грозно, Взглянув в окно, кому-то за окном Сказал: «Все это очень просто, Чтобы размышлять о этом. Я о том Кумекаю, граждане, что тщетно Додумываем мысли до конца. Нам ясно все заблаговременно. Ответа Не получить глухому от слепца. Но дело не в отсутствии контакта, А в том, что, как с расцветающего холмика, Все обозримо, все уже понятно. Во всем уже присутствие конца…» Я с напряженьем вслушивалась в бредни Печального мыслителя, как вдруг Старик, дремавший на скамье примыкающей, Изобретательным движеньем рук Ширинку раскрыл и, прыгнув к двери, Мочиться начал в черноту за ней.

Мы проезжали сквер. Орали в сквере. Попутчики посиживали в тиши. Иной сосед, когда-то чернокожий, Сейчас в коросте от ушей до пят, Скрипел своею воспаленной рожей И, так как тоже был придурковат, Лупил по ней корявыми культями, Унять пытаясь нараставший зуд. (Так побежденный лупит по татами, Мешая струйку крови и слезу С соплей под потерявшим форму носом. Но это отвлеченье…) 5-ый из Придурков донимал меня вопросиком, Который час. «Двенадцать без семи». «Двенадцать без пяти». «Уже двенадцать». Был предсказуем этот диалог. Дурак пробовал на ноги подняться, Но был под кайфом и уйти не мог.

Так это было. Больше ничего Не выжмешь из рассказа моего. Ни пакостной метафоры, навроде «Весь мир дурдом», ни прения о том, Что все мы подчиняемся природе В итоге, как щенки под животиком Никак не римской суки… Нет, не это Вело мое доступное стило, А вечное намеренье эстета Шнур выдернуть и выдавить стекло. ПРИМЕЧАНИЕ МЕФИСТОФЕЛЯ(Пo следам принудительного чтения трактата Макса Нордау «Вырождение») Плод не идет. Родильница вопит. У акушерки в семь часов свиданье, А у нее запущенный пульпит И месячные — не раскроешь рта, не Позволишь излишнего. Не так ли Еврипид, Гимнаст Тибулл, Ронсар Нерукотворный — Хоть какой из них, кого ни помяни, Вотще посиживали в роще мухоморной Поэзии, вотще считая пни Эпитетов, сухие кочки пауз И солнечные кролики длиннот.

— Мне скучновато, Бес. — А ты пошел бы, Фауст Туда, куда хоть какой из них идет Всю жизнь, увидь, а там — застрявший плод- Ты сообразил бы, что я с тобой тут парюсь, Чтобы с ними заурядный эпизод Безумия не обрамлять в кавычки Усердия. Чтобы — ах! — не замирать Над куцей шляпкой ссохшейся лисички В том, как понятно, сумрачном лесу, Где тлеют примечания внизу От эмпирейской задрожавшей спички В руке кого-нибудь из бедолаг, Которые томятся в этом круге.

В сравненье с ними паинька — Язон, Эринии — робки и близоруки, Как бабушка твоя. Демисезон Бесплодия я избрал им расплатой За то,.. За что? За что, не помню сам. За что-то отвратительное. Пусть по своим лесам И посидят. Потешатся руладой, Раздвоенным помучат языком Нездоровой пробел в пародонтозных деснах. Позже я к ним зайду. Я им знаком, Как никому. Поверь мне, что силком Я не тащил их в черноту морозных, Великолепных адовых ночей — Постоянно они ко мне торопились сами. И вот сейчас — со связкою ключей Один дурак, иной совершенно в панаме И с полным крови бабочек сачком, А этот — тъфу! — с картинкою скабрезной. И все бормочут что-то ни о чем, Разгуливая праздно по-над пучиной. АНАКСИМЕН В.Б. «Звезды вбиты в небосвод, как гвозди.

Остальные планетки подобны пламенным листьям. При этом небо вокруг Земли Вращается, как шапочка вокруг головы». Как он для себя представлял вращенье шапочки? Вообщем, философы — все они таковы: Разоряют пчелиные ульи, бобровые хатки, гнезда, Мешают жить астрономам и оккультистам, Считают созвездья на крыле у распятой бабочки. «Начало всего есть воздух. Опосля него Земля Столообразная…» Логический ход — бумага Возникает вкупе с чернильницей, Что мне еще сулят Графомания старых и детская их отвага?

Ежели уж мыслить, то о начале всего, Подглядывать за брачной игрой Хаоса и Порядка. («Что же они там делали, оставшись без ничего?») «Всего» — «ничего» — вот таковой ерундой полна у него тетрадка! «Планеты — пылающие листья» Летний лесной пожар. Слезы животных, тление жирных шкурок. Опьяненный философ сослепу в лес попал, Бросил окурок. «Звезды и гвозди». Прямо поэт-трибун. Через века, через ушко иголки Темная нить метафоры. Анаксимен вытирает руки о край футболки, Озирается, морщится, спрашивает: «Кто тут?» АТЛАНТИДА Человек, схожий на рыбу-пилу, Спит в примыкающей комнате на полу, Человек, схожий на рыбу-иглу.

И за ним из меня устремляется нить, Что сшивает в пространстве чужие слои, Что, сближаясь, стают словом «любить», И оно изменяет обличья свои, Как идущий на важную явку шпион, У которого ампула с ядом в зубах — Дар Изоры. Узоры. Узор нанесен На сукровицу наших крестильных рубах. По нему узнаем мы друг друга вот так — На примыкающих полах, на весенних пирах, И пароль мироздания — «Попка-дурак» — Расчленяет лучом солипсический мрак. По нему — по узору, по щедрой горсти Ярчайших родинок, спящих на карте спины, Мы находим сокровище, там, где мосты Под водой, а не над. От тюремной стенки Стайка рыбок взлетает, как искры костра, И, как искры во тьме, рыбки тают в воде, И медуза на камне висит, как киста, Как лягушка у лешего на бороде.

Там, под спудом, — сокровище. То, что во сне Память скупая мечет, как жаба икру, Что ночами со мной говорит обо мне И под камень подводный торопится поутру. ПРИНОШЕНИЕ В. В. НАБОКОВУИ знаешь, меня вдруг захлестнуло чувство такового счастья, что я даже задыхаться начала. Счастье оттого, что пищу по незнакомой дороге, вокруг лес, и можпо представить для себя, что ехатъ так буду долго долго, много дней… (из письма С. Н. ) 2-ух дам знала я и 1-го творца, Которые могли, не выходя из ванной, Услышать голубий звук хрустального дворца, Змеиный посвист «с-с-ш-ш!» и покрик караванный.

Тех дам больше нет. На самом деле, есть. Но их отсутствие мне необходимо, как отмычка Для их прозрачных душ, хоть и гремит, как жесть, Как ночкой дачною пустая электричка. Нет, их не может быть, их зимнего мозга, Рисующего все в декабрьском полусвете, Их ненадежных рук, роняющих тома, Посуду и малышей. Но, слава богу, детки Не бьются. Этот мир был сотворен не для них. Они — не для него. Пушистый Лобачевский — Слепой, как де Грие, старательный жених!— Вот конкретно для них для 2-ух сделал расчудесный, Непроницаемый для создателя сих строк, Неразрешимый мир, вне суеты и боли, Куда на кораблях слал опиум Восток, Юг — хитрых обезьян, а Запад — «Алкоголя». Хотя… Я думаю, что суета и боль Там просто не в ходу, как чуждая монета, Не поэтому, что там — надзвездная юдоль, Не поэтому, что там — мороженщик и лето, А поэтому, что там — Другое.

И слова Мирского словаря там — знаки без понятий. Там на дворе травка, но это — трын-трава, Подстеленная для падений и объятий. Кто ж обнимает их? Кто поднимает их? Кто похоронит их? Кто навестит могилы? И, кстати, кто творец? Кто спутник тех двоих? Не знаю… Знаю… Не… Они, как те приливы, Учебник говорит, доверены луне. А на земле он — сноб. Они, пожалуй, — бляди. Мне недосгупные, но пишущие мне О счастье, о кино, о Боге, о зарплате. # # # Всеволоду Зельченко — к Новенькому году Затемненное ночкой окно отражает в полоску халатик.

3d окном — Свежий Свет, то есть штаты америки со- Единенные морем. Бугры, как гирлянды, горят То есть — окна в домах на буграх. Сколько перст ни соси, это — все. В моей памяти, опосля набега моих прошлых стихов, — Запустенье Валяется разве совершенно уж бессмысленный хлам, Вроде пары отставших от поезда высказывания слов И отброшенных в спешке теней. По разъятым телам Уничтоженных воспоминаний уже потекли муравьи, Санитары забвенья, впряженные шестериком В гу телегу, где негр белоглазый багровые десны свои Обнажает в призыве: «Луиза, не бойся.

Луиза, ты станешь дымком Над трубой крематория». Кстати, указанный выше дымок Пролетал мимо окон больницы, где я (вот ты, память, снова за свое — Как воришка на рынке, стянуть норовишь пирожок С требухой реализма: больница, клистир, забытье) Заходит мать с гостинцем, вбегает раздавленный горем дружок, Восклицает: «Луиза, не бойся! Родная, развеселись! Хоть вся улица наша — симпосиев мирный приют, Но для темной тележки, Для струйки антропонесущего дыма, Беззаботно несущейся ввысь, Нет предела.

Но что там? Я слышу — нездоровые поют». (За дверьми раздается песнь Валъсингама) # # # Ахматовой … Он был моим любовником, когда Сгорала осень над проклЯтым градом, Точнее — прОклятым Лопухиной. И как по-детски я была горда Соизволению являться на дом К нему и освежать его нездоровой Рассудок и здоровый организм Собственной максимально неприемлимой страстью Мне кажется, он даже не скучал, Лаская шейку, может быть, лебяжью, А может быть, змеиную: как знать, В кого из гадов превращает страсть Тех, кто ушел от божеских начал, Точнее, крестик расстегнул зубами, Чтобы знак истой веры не погнуть; Чтобы знать, что ежели ранее кто-либо.

То уж сейчас — нет никого над нами! Мне кажется, как в страсти нету слов, А лишь так — подобья для приличья, Вот так же немы Вера и Любовь: Змеиное в них умножает птичье. Я ж говорю не о любви к для тебя — О той большой осени, о теле, Инициалах мертвого — И. Б. О том, что навсегда, на самом деле… UNA FURTIVA LAGRIMA, либо 26 января 1996 года Кошка, облитая кислотой, дует на снег. (Химик опасный ее прикормил — вот результат.) Было явление мне сегодня во сне, Как будто в каком-то условном году — память, назад! — Жил правитель, алхимик, знаток Милых чудес. Деньком он прогуливался на каток И держал локоток Спутника, а по ночам…

А позже он исчез. Спутник, стекая рыданьем, кричал: «Колобок! И от меня, и от Луция Афра убег, И от Корнелии, и от Коринны, стервец! Плесень ползет во дворец!» Рядом лежавший пробудился, услышав меня. Слезы мои торопливо пила простыня. Как-то картинно дрожала моя голова, В руку лежащего рядом дышала слова: «Не уходи, правитель, алхимик, Флегматик с липовым лицом, Кончивший прямо в могилу, В агонии ставший папой, Прошлый папой данной для нас братии, Тусклой, губастой, рябой. Не уходи, либо лучше, Существенно лучше, Возьми нас с собой. Нету тебя без тебя. Философский твой камень фигня, Ты соблазнил, когда было одиннадцать мне, А сейчас без меня?!

Ты соблазнил меня буковкой собственной С козырьком и пузцом, Питерских темных аллей Летаврическим чудо-дворцом, Миром, воспетым тобою, Ты ноги раскрыл, как сердца. Я, как узнаваемый кузнечик, Ожидала ли такового конца? Я Магдалина, Мария, Я Петр, я злополучный петушок, Три раза смущавший евреев Разборчивый слух. Сны-предсказанья-стихи-похорон-беготня. Я терпеть не могу тебя без меня и себя без меня». # # # Это не я сижу на балконе в осенний зной. Это ты тут сидишь, один в колченогом кресле. Поэтому что, войдя в меня, ты обернулся мной. Вот разгадка движенья: погибли slash воскресли! И как сам себя человек не помнит, так изнутри Я тебя не помню.

Но тот, кто глядит снаружи На меня, тот лицезреет мыльные пузыри Твоих больших черт, парящие в адской стуже Невниманья к нашим призракам, снам, теням, Ко всему, чем мир заполнен, как маслом банка, Так что рыбий жир сочится по простыням И стекает позже по лбу удалого панка В сан-францисский полдень, когда, притворившись мной, Ты бредешь по улице с детским названьем » Рынок » И вдыхаешь мир, недоступный для тебя, блажной, Даже порами рыжих, дешевеньких моих ботинок.

ПАМЯТИ АЛЕКСЕЯ ИЛЬИЧЁВА Сейчас с тобою, Раймон Радиге, Мы жадно съедим по куриной ноге, Мы выпьем с тобой по стакану вина — За это потомки заплатят сполна.- Сейчас снова день рождения твой. Мы ложе украсим свекольной ботвой, Мы щеки накрасим свекольной бурдой, Козла с золотой приведем бородой. Позже — мы друг друга начнем раздевать, Притворно смущаться, притворно зевать. И выпьем снова по стакану вина — За это заплатит скупая страна. Позже — ты навечно уйдешь в туалет.

Стемнеет. На улицах выключат свет. Вернешься. Бутылка стыдно пуста. Мои в уголках потемнели уста. Меня для тебя жаль, не станешь будить. Но станешь тяжелою трубкой чадить, Вонючею спичкой меня освещать, Горюя о том, что могли бы зачать Забавное дитя в день рождения твой — Твой отпрыск был бы вылитый ты, но живой. Не скоро проснусь я в прокисшем чаду — Тебя не найду и себя не найду. Белеет одежда, чернеет кровать — Придется покойника в лоб целовать. Ах, вонь формалина! Ах, вытекший глаз! Ах, всё, что сейчас родилось от нас. # # #Авраам произнес в ответ: вот, я отважился говорить Владыке, я, останки и пепел.

Бытие, 18, 27 Вот так и живу. К огорчению, счастья — вот так, Как вышло — не принципиально. Куда — не произнесло. Но вышло. Зашел к пустяку в полуночные гости пустяк. Они согрешили. Закон мирозданья — не дышло. Зато мне понятно (что изредка бывает со мной), Для чего обернулась супруга идеального Лота На то, что орало и жгло у нее за спиной. На что обернулась? молчит. Это что-то Не желает описанным быть. Поэтому и молчит который традиционно настолько щедр на цитаты. Там, в будущем — Логово царство: клинки да пращи.

Там, в прошедшем — мечта передвижника: рощезакаты, Грачи прилетели и сели на войско деток, Которые с ревом несутся на снежную крепость, И прошедшее, как будто скрипучую дверцу с петель, Срывают потом, чтобы жарче горелось О горе Гоморры, о ужасе Содома, о том, Как постыдно нам было, как скучновато и забавно было Прижаться к расплавленным глыбам лицом, животиком, Вдохнуть раскаленное скопление пепла и пыла. АН нет. я спаслась, перебравшись в иную главу: терпим и лазейками полон, как гетто. Но лишь не спрашивай — спрашивай! — как я живу. Как столп соляной, что торчит посредине Завета. ИЗ ЦИКЛА «ПЬЕТА» На Пути нет хоженых трои. Тот, кто им идет, одинок и в угрозы.

Из «Избранных Чаньских изречении» # # # Жизнь сходится над Гибелью, как вода Над камнем, брошенным в нее, И я, оравшая бессмысленное НЕТ, промямлю ДА, Впадая в благостность и забытье. Да, разгерметизирован, летит Мой самолет, где иней на окне, Моя соседка бездвижно спит, Давая подходящую свободу мне Глядеть на мне ненадобное лицо, Как на пейзаж: Пусть инвалид, взобравшись на крыльцо, Оттуда глядит на дальний пляж И видит: змеевидные тела Поблескивают, скользят, И дамы летают, как пчела, И камешки шелестят. Ни зависти не чувствую, ни зла, Ни иных богоборческих идей. Мне Погибель тебя в один прекрасный момент принесла, Как девченка щенка, И вот скорей Уносит, чтобы повытрепываться остальным.

Ей надоело восхищать калек Тобою: черным, золотым, нагим, Убийственным. Ей охото коллег Развлечь твоими статями. И я Не то чтобы понимаю, но и не Не понимаю: мир небытия Нуждается в для тебя, и, означает, мне Он симпатичен, как тог южный дом, С крыльца которого взирает инвалид На пляж красивый, И беззубым ртом Хозяйке выйти на крыльцо велит. ПРИМЕТА Судя по количеству пауков, ползущих но стене сортира, В этом позабытом и Богом и Почтальоном краю, Мне напишет письма, по последней мере, полмира, И иная его половина приложит печатку свою… Эти нитконогие монстры несут мне постные вести О выигрышах, изменах, о том, что идет в кино В каких-либо краях дальних, о преданности без лести, О предчувствии счастья теми, кто так издавна Ушел.

И тогда усвою я, приму я, переварю я, Что Текст не имеет Даты, что, как Ниоба горюя, Ты будешь, конверт взрывая, Живые впитывать строчки И будешь, практически живая, От них дубенеть в восторге: Что делать, создателя тело Гниет под звездами Юга. Вагина осиротела, И не тиранит слуха Его мяукавший глас. Но буковкы — они доныне и впредь, Как скорпион в пустыне, превозмогают Погибель Бескрайнюю, дозволяя Хотя бы запамятовать о ней На время чтенья.

И эта уловка злая Да сделает нас талантливей, — А наших убийц точней. ОЧЕРЕДНОЙ СОНКонстантину Кавафису Ты приснился мне переодетым дамой. Не в том смысле, что дама тебя переодевала (Хотя кто знает, кто вас там переодевает), А в том, что был накрашен неописуемо И одет, как как будто для какого-то языческого ритуала — Чрезвычайно ярко и совсем нелепо. Ты быстро мне показался и подмигнул Лукаво, нежно и обнадеживающе (Мол, видишь, как у нас здесь все весело — радуйся!). Ты, как постоянно, чрезвычайно точно нашел бедствий.

Всего мне хватает, все у меня под рукой: Время, деревья, желанное тело мужское. А вот радости нет. Не толкает она меня В спину, не распирает грудь, Не заполняет ушные раковины Песенками, пресными, как любые слова любви, Но в самом звучании заключающими Соблазн поиска верных слов, Которые вот-вот возникнут — очень долго их ожидали. Все мне далось, чего же я просила. А то, что не смела просить, — не далось. Означает, так мне и нужно, За то, что сон не смогла досмотреть до конца, За то, что снова, как при жизни, не спросила тебя ни о чем.

Так мне и нужно за мое малодушие И за очень огромное доверие к твоей нелюбви! # # # Имя мое призови, Шум остывающих нег. В армию братской любви, В комнату падает снег. Он застилает диванчик, Кресло и письменный стол, Он застилает девах — Ты им и счета не вел. Все они тут, Дон Гуан, Все собрались поглядеть, Как будешь ярко гореть, Как станешь сладко смердеть… Ты же иным огорчен — Снегом, идущим в весеннюю пору. Ты бы сейчас предпочел Мягенький, щекочущий зной. Погибель для тебя — не урок, Не завитая мораль. Просто назначенный срок, Просто упавшая шаль С мягеньких, опущенных плеч, Что будет далее, усвоишь — Наипрямейшая речь, 1-ая в жизни не-ложь.

Крайний РАЗГОВОР Прости меня, несчастный Лорд Дарнлей, За эту погибель — птенца в зубах животных, За лужу крови в спальне правителей — Она для тебя досталась не по праву. Ты был во мне, и только за это ты Великой удостоен темноты: Шотландии скалистые хребты Ты принял так же, как сейчас — отраву. Тебя утешит, думаю, что рок Мой будет упоительно жесток, Что я перешагну через порог Величия и жизнь свою наполню Сюжетами для терпких мелодрам, Что честь свою беспамятству отдам. Да, будет так: я ничего не вспомню — Ни Босуэла черт, ни хватких рук. Абзац снова начнется словом ВДРУГ, Как как будто нет ни логики, ни смысла, Как как будто я жива, мой слабенький друг, И топора глухое коромысло Не перебило красочный испуг.

В отличье от тебя, я по счетам Своим плачу на данный момент и тут. Не там, Где Кто-то снисходителен некстати, — Когда уничтожили Босуэла, я Металась в развороченной кровати На горестных осколках бытия. Но пришло утро. Каждый раз, Презренный мальчишка, наступает утро, Мерцает, как рассыпанная пудра, И это так нестерпимо мудро, Что это завораживает нас, Как как будто свежий день прощенье даст, И Босуэл поднимется из гроба, И встанешь ты, рассеян и глазаст, И вы зевнете удивленно оба. # # # Кто там стоит у закрытых ворот? Темный Эрот. Кто там скривил собственный накрашенный рог?

Темный Эрот. Самый бесхитростный бог на Олимпе, Чуждый душе, непокорный судьбе, — Он меня грубо толкает к для тебя. Все, что во мне выплавлялось годами, — Глухонемые пробы добра — Он посылает в бездумное пламя… Ты мне не нужен и ты тут не важен, То, что ты значишь, важнее стократ. Темный Эрот, он — предвестник утрат, Он из замочных зияющих скважин Глядит на нас, ослепительно рад Нашему скотству и нашему братству.

Он да хранит свою скорбную паству От пробужденья и с ним — от стыда, Выжмет ее, как из тюбика пасту, В темные дыры, в Ничто, в Никуда. # # # Размер преобразуется в плоскость. Это и есть смерть: Фото, либо плита, либо, допустим, книжка. То, обо что можно биться, как бабочка, на что позволяют глядеть, Но не очень пристрастно; с чем говорить, но тихо, Ибо речь, обращенная к тем, кто не отражает свет, Заплывает риторикой, сходу омертвевает. Вопросик, как позабытая дама, ожидает ответа. Ответ Никогда не является.

Дама запамятывает. Что сейчас, через месяц, мне делать с его лицом, Глянцевитым и броским, нарушенным фотопленкой, Ничего не имеющим общего с тем франтом и гордецом, Но зато имеющим много общего с похоронкой? Что? Хранить, как улику: ОН БЫЛ, Поглядите — БЫЛ! Ну естественно был, молвят, ВОТ ПОБЫЛ И ВЫБЫЛ. Он был враль, истец, безбожник, мудрец, дебил. Он был — соль солей, а стал — пучеглазый идол С выраженьем отсутствия выражения на лице (Выраженье обязано меняться). А фото-льдины — Только упрек в даре зренья, сосредоточенном на мертвеце, Возможно, уже безглазом под слоем глины. ОТРАЖЕНИЕ Мы отражались в пианино, в чужой квартире, И ты произнес мне, засмеявшись: — Смотри, смотри, Как удивленно и смиренно лежат четыре Неярких тела: два снаружи, а два снутри.

Я повернулась к отраженью, привстав на локте, Свое неудобное движенье на два деля, А в пианино… Обгорелый древний портик Окрасил памятью пожара двоих дела. Откинув голову, хохотал, забыв причину. Твой хохот подпрыгивал, как мячик, посреди теней. И я, обняв тебя, смотрела, как мы в пучину Уходим. И чем далее, поглубже, тем лак темней. # # # Другие сны имеют выход к морю… Когда на сочном льду Громил поляков Датчанин с соболиной бородой, Тогда она спала в библиотеке, Огромную, неуклюжую башку, Как новогодний шар пожухлой ватой, Хрустящими кудрями обложив.

Ей снились буковкы — датские бойцы, Бегущие в атаку на норвежских, И золотушный предводитель их. Ей снилось, как по полосе прибоя Он движется, он — нахмуренный пограничник, И смотрит: нет, не перебежала медуза Предел запретный сероватого песка. Он — «Г» заглавное. Он — во Главе абзаца: Гонец, Гамак, Галера, Гамаюн, Ультимативный символ Германофобам: «Проблемы дома — срочно в Виттенберг!» Уж лет четыреста, как этот малый снится Тому, кто тайно спит в библиотеках, От тягостного мира защищаясь, Как крепостною башней, стопкой книжек. Четыреста уж лет как он приходит, Когда мороз, когда часы на башне Бьют сказку Маршака, поэму Блока, Бессмысленное четное число.

Является, студент Джордано Бруно, К Гермафродитам лезет на колени, Кричит: «Огня! Огня!» Библиотеки, Как досадно бы это не звучало, огня боятся, как огня. И поэтому он должен в полумраке Правонарушителям давать урок миманса, В немытое лить ухо яд премьеру, Пугать мышами дылду-травести И хлопчика со съехавшею Грудью Обожать сильней толпы названных братьев… Да, 40 тыщ родственников — это Невиданный катастрофы сюжет. # # # Чих, перебегая из носа в рот, Ведет за собой иной Чих. Как будто тонкий камень, Летающий над водой, Зовет за собою выводок Уменьшающихся кружков — Блинчиков в просторечии, Калачиков, пирожков. Слово «другой», Сорвавшись с родимого языка, Влечет за собой остальные Слова — неуют, тоска, Неловкость, неузнаванье — И контрастную стайку рифм Которые облипают Его, как рыбешки риф.

Допустим: ДУГОЙ (Надбровной), (базарною) КУРАГОЙ, (Утратившую ботинок и скоро носок) НОГОЙ, Конфузливо упираясь в КАРГОЙ, КОЧЕРГОЙ и ГОЙ, Иной опускает глаза и лицезреет, что он НАГОЙ. Неловкость, неузнаванье, Ужас на кушетке за 100 баксов. Приставанье Насмешливого туза В пустой раздевалке школьной: «А что это у тебя?» А это — обман невольный, Ошибка, слеза, стезя. Ошибка ведет ошибКУ Иль делает такоВОЙ Хоть какое явленье — рыбКУ (За хвостик) и снегоВОЙ Нарост на губках, отдавших, Как эхо, крайний звук, Как эхородящий мячик На каменный пол, из рук.

ИЗ ПЕРЕПИСКИ С ДРУЗЬЯМИ I. Весь мир — театр, но люди в нем не актеры. Точнее, актеры в нем — не люди, а сплетни — силуэты этих людей. Сплетни имеют точные очертания, традиции, интертекст, значение, правила, память. Вот возникает человек — что мы знаем о нем? Что мы можем выяснить о нем — паспорта и мед карты? (В моей, к примеру, повсевременно описывается стул с таковым, замечу, художественным чутьем, как как будто это закат над Арно либо премьера «Чайки» — Чехов разламывает пенсне.) Человек владеет настолько умеренным набором черт, что уже во втором поколеньи никто бы не отличал собственного соседа от самого себя, ежели бы не… Ежели бы не возможность позвонить (написать, отправить караван) в Нью-Йорк (Петербург, Джезказган) совсем безликому (или безликой) N и прошептать с предвкушением счастья: «Ты знаешь, а Y…» Что же наделал Y?

Вот здесь агент сплетни вживается в роль Пандоры — наивность смешалась с коварством — и сдвигает стопудовую крышку скукотищи над котлом мировой культуры и … мед карта становится «Старшей Эддой», «Смертью в Венеции», «Происхожденьем трагедии» либо «Майн кампф» — по вкусу. Косноязычный статист выходит на середину сцены с кнутом в руке и, самобичуя, разоблачается, под невзрачным тряпьем обнаруживая мышцы куриация либо груди аниты экберг. Но пьесу делает зритель. Ты можешь разоблачаться беспробудно, бесстыдно, вплоть до прямой кишки — никто не увидит. Вся надежда на друга. На меня, к примеру. Мне надлежит совершить логарифмическое исчисленье, сиречь: этот Y — козел. (Что вы морщитесь?

Слово «козел» многозначно, как всякое слово, переменчиво, как светофор.) Этот Y — козел поэтому, что он в юности: а) подавал нам надежды (как милостыню), б) утверждал, что свобода и братство… в) обрюхатил бесплодную Z. Дальше он эмигрировал — это уже отлично. То есть, понятно: Харбин-Севастополь (верней: Севастополь-Харбин), нищенство, нищенство, нищенство, скоро — Париж, принят у Гиппиус, изгнан, возвратился в Сорренто. Как туристский ненарушимый маршрут, вехи огромного пути. К примеру, приключенья печально известной П.: отец неизвестен, мама нелояльна к режиму, но любвеобильна, ранешний дебют и невинность, как овощи в борщ, ловко наструганы в жертву сюжету.

Потом. Все это лишь потом, чтоб глина меня форму какую-то заполучила на Земле. Чтоб, встречая меня, провожая меня, люди произнесли себе: «X плюс Y равно…» Ибо на самом-то деле нам дан человек. Он состоит из коробки конфет и окна, боли в спине, бормотанья: «Он любит / он не… кстати, а я?.. я не знаю… вчера еще… а завтра?.. наверно… но сегодня — звонить в Петербург!» Чтобы сказать совсем простуженной S…

Что же? Что Y — козел. Почему? Поэтому, что я желаю разъяснить ей: она мне дороже всего, слаще себя… В Первом мире бредет Рождество (тоже особенная сплетня), а в 3-ем — мрачно и невольно. Вербализировать это — ковыряться пинцетом в мозгу: Основное — неэстетично, неглавное — больно. Да и бесстыдно — вне сплетни. Безвкусно. Безрадостно. Без. Ибо она — о устройстве надежды ликбез. Сплетня, она, как надежда, — слепа, безрассудна… Прогуливается повсюду, разламывает любые замки. Все направляет — и судороги, и зевки, и золотые венки, и зловонные судна.

II. Что-то критики на меня серчают. Было время, они меня обожали За библейский профиль, ласковый возраст И густое «до» в крайних нотках. Было время, было племя, семя, А сейчас я горькую таблетку Их презрения глотаю заместо сладостной Противозачаточной таблетки. И поэты меня обожали помню Прихожу к одному как звать забыла Говорит ах сукина ты дочка Всю-то ночь читал проспал работу Ты у нас Ахматова 2-ая. Отлично еще, думаю, не Пушкин, Но молчу и жду, когда накормит. А сейчас дама мне произнесла, Раскрыв собственный портсигар изящный: «До чего же вы молоды, Полина, Молоды и счастливы, Полина.» Согласившись, я пошла на службу.

Сегодня я служу в библиотеке. С точки зренья различных событий Мне как раз там самое и место: Мой отец — под шифром PG-20, Мой родной спит в журнальной стопке, Мой иной родной. Вообщем, хватит. Общественная картина очевидна. Открываю книгу: здравствуй, папа. Уж четыре года не видались. С того самого дня, да ты не помнишь. Ты сошел с разума, газеты пишут. Я газетам не могу не верить. А сейчас я практически случаем Нахожу журнальчик, и что же вижу — Боже, не таковым его я помню. Память рабская груба и льстива, Беззастенчиво пользуется тем, что Уличить ее в замене сумеют Лишь ласковый червяк да эксгуматор.

Самолет летит. Родимый Окленд Данной для нас ночкой может спать расслабленно. Бодрствует снутри него Полина, Та, что всех молодее и счастливей. # # #

Для следственного опыта нам пригодились: Никита (5 лет), Александра (10 лет), перечень досуговых мест, ставших классикой, и мало средств на вход и сладкую вату.

Цирк, да и только

«Самое увлекательное – это лошадки и львы, – высказывается Саша. – А собачек и клоунов я не люблю. Выход клоунов – время пойти по делам: съесть пирожное либо сфотографироваться с лошадкой. Хотя клоунов мне жаль. Это томная работа: выходить на сцену, когда все выходят в туалет».

«Клоуны крутят резиновых собачек!» – доброжелательно высказывается Никита.

А далее читает хвалебную оду львам, откусывает большой кусочек безе, и, пока рот занят, жестами разъясняет, что не меньше резиновых собачек ему нравятся лошадки и енот-полоскун. «Лучше всего – верхом!..
Мама жалуется, что все делает на бегу – и стирает, и убирает… А енот не жалуется – он просто стирает», – философски заключает парень.

С 23 декабря в Государственном цирке стартует новогодняя программа «Золотой ключик» (до 9 января 2011). Билет стоит 50-120 гривен, подарок оплачивается раздельно (40 грн).

С 28 января под куполом строения на Проспекте победы начнется программа Московского цирка на воде (билеты – 50-150 грн), построенная в большей степени на 2-ух вещах – обаянии морских котиков и мастерстве воздушных гимнастов. Китайский цирк поселится в другом помещении – Октябрьском дворце (с 25 декабря по 9 января, стоимость билетов – 40-150 грн). Это представление обещает быть увлекательным не лишь для деток, но и для родителей: малогабаритные китайцы, способные поднять клетчатую сумку с кедами Abibas в 20 раз больше собственного веса, наверное те еще циркачи! Азиатские подкупольные звезды делают упор на акробатику.

Клоуны у них наносят малый грим: в основном работа идет за счет мимики, потому клоуна и клоуном не назовешь – быстрее, он похож на какого-либо ужасного и красивого героя кинофильма Тима Бартона.

Вердикт: бойтесь клоунов и Юрия Куклачева – есть в них нечто зловещее.

Музей игрушки

Мнения о месте, где собраны игрушки столетней давности, разделились. «Это для вас такое любопытно – вы ведь и сами старые!» – изрекла Саша. Никите понравилось все – от мягеньких игрушек до древних пупсов.

Подольше всего небольшой мужчина задерживался у поездов и самолетиков, в 20, а то и в 30 раз старших, чем он сам.

Вердикт: больше подступает для дошкольников либо младших школьников.

Дельфинарий «Немо»

«А можно мне позже искупаться с ними?» – временами повторяла Саша во время выступления. Восьмиста гривен в наших кармашках не нашлось, но дело удалось замять фото с артистом (100 грн) и мягенькой игрушкой (30 грн). Никита комментировать дельфинов не захотел, но глаза его выражали немой восторг от скользких артистов. Кстати, с 24 декабря по 9 января в дельфинарии начинается «Новогоднее путешествие Гарри Поттера» (есть представления в 12.00, 15.00 и 18.00).

Вердикт: тепло, светло, любопытно – хорошее место для домашнего досуга, ежели вы не заморачиваетесь свободами и правами дельфинов.

Академический театр кукол

Попадаем на спектакль «Три поросенка» (25 грн / 1 билет).

Признаемся, в начале выступления взрослая часть экспедиции подумывала запастись терпением и даже коньяком, разбавленным колой, но ничего из этого не пригодилось: спектакль оказался увлекательным. А вот Никита к концу постановки уснул, хотя позже говорил, что она ему приглянулась. Замечание Саши: «Средний поросенок неплохой – на бабушкину соседку похож».

Ознакомившись с афишей театра, старшая попросила приобрести ей билет на представление «Маленький мук».

Вердикт: 1-ое – осторожно выбирать представление. 2-ое – для гиперактивных малышей театр не подходит.

Киевский зоопарк

Мягко говоря, неудачное место для зимних прогулок.

Но делать нечего: взялись «пройтись по классике» – доводим начатое до конца. Вот лишь малеханького Никиту с собой не берем.

На месте выясняется, что в зоосаде до сих пор открыта экспозиция «Украинский двор» с обычными к морозам козой и курами. Они будут выходить на улицу, пока Президент не отменит указ правительства (а ежели без шуток – пока температура не опустится до минус 15).

Саша: «Люблю зоопарк, но не сейчас». Ни отнять, ни добавить. Взрослая часть группы, было, увлеклась кормежкой козы, но Саша одернула стариков: «Лучше малыша покормите – за этот поход вы должны мне суши!».

Уход за меховыми шапками

Чтобы головной убор постоянно смотрелся прекрасно, эстетично и прослужил длительное время, нужно верно ухаживать за ним и ориентироваться на обычные сроки службы, присущие тому либо иному меху.


Что нельзя делать

Категорически запрещается:

  1. Сушить шапку горячим воздухом из фена, у батареи либо камина
  2. Посыпать нафталином
  3. Гладить утюгом
  4. Хранить меховую шапку в полиэтиленовом либо целлофановом пакете
  5. Стирать головной убор
  6. Расчесывать мокрый мех
  7. Допускать попадание косметики, парфюмерии и лака для волос

Caricamento(?)Più utili(Di sempre)Più utili(Di sempre)Più utili(Settimana)Più utili(Tre mesi)Più utili(Sei mesi)Spagnolo (America Latina) 48 persone hanno trovato utile questa recensione
5 persone hanno trovato questa recensione divertente Pubblicazione: 28 agosto 2018 Крайне милая игра на пару часов.

Главный герой — енот, который заведует дыркой от [s]бублика[/s] пончика.

Дыра всасывает в себя всё, что туда пролезает, и становится больше с каждой проглоченной вещью. Ежели игрались в Katamari, то плюс-минус осознаете как это выглядит.

Геймплей разбавляют юмором различного толка: от зрительного до диалогового. Чтоб вы представляли, как тут шутят: предметы, которые вы всосали, попадают в «Мусоропедию» с описаниями. К примеру, бассейн сопровождается фразой «Не пытайтесь стирать в бассейне сладкую вату.

Этот совет спасёт для вас жизнь». Ежели не сообразили, это отсылка к вот этому душераздирающему видео.

Несмотря на то, что Donut County проходится за пару часов, чувства она оставляет только приятные. Общий беззаботный стиль, уровни с выдумкой и еноты, которые строят свою мусорную империю, — краса же!

В общем, ежели для вас не жаль 300 рублей за игру на пару часов, не вижу смысла не советовать Donut County.

P.S.

Перевод на российский несколько дубовый, шрифты как постоянно пролюблены, но в целом нормально. Хотя британский, как постоянно, лучше. 25 persone hanno trovato utile questa recensione
2 persone hanno trovato questa recensione divertente Pubblicazione: 4 dicembre 2018 Милая и ненавязчивая игра. Любителям енотов точно понравится. Геймплей так прост, что ты просто расслабляешься закидывая всё и всех в дыру (жаль в жизни так нельзя). Отдельный плюс за подписи к предметам в «Мусоропедии».

;)
Пройду ещё раз ради ачивок. 34 persone hanno trovato utile questa recensione
2 persone hanno trovato questa recensione divertente Pubblicazione: 2 settembre 2018 Игры Annapurna Interactive, это как наркотик. Ты их открываешь, и тебя уносит в иной мир. -Сюжет таков, местные жители с достаточно увлекательными именами, заказывают пончики. Но заместо этого к ним приходит "Дыра", которая поглощает всё вокруг+их самих.
-Своей системой игра припоминает Tasty Planet. Но здесь каждый уровень размер дыры становится изначальным. Но так же, ежели в начале ты мог всасывать лишь стаканчики из под кофе и древесные стулья, то позднее ты можешь всасывать уже колесо обозрения, дома и горы.
-Своими диалогами меж уровнями игра припоминает Hotline Miami.

Таковая же практически музыка, такие же странноватые диалоги ни о чём (но это круто)..
-Интересная физика.
-О каждом поглощённом объекте есть шуточная информация.
https://steamcommunity.com/sharedfiles/filedetails/?id=1500109768
-Музыки не хватает. Её практически нет.
-Последний уровень одинаковый и самый длинный. Но там музыка прикольная.
Как бы удивительно это не звучало, но в такие игры увлекательнее играться, они вызывают больше положительных чувств, чем ААА проекты. 15 persone hanno trovato utile questa recensione Pubblicazione: 2 maggio 2019 Доктор нашёл у меня общее истощение и весенний недочет годных игр, а потом в один момент задонатил на Donut County.

DC — пример вправду неплохой инди-игры на один вечер. Вообщем, продолжительность игры оправдывается бюджетностью игры.

🍩💫🍩💫🍩💫🍩💫🍩💫🍩💫🍩💫🍩💫🍩💫🍩💫🍩💫🍩
Кто-то безобразничает у вас в саду, и морковки вкупе с зайчиками исчезают в большой чёрной дыре? Кажется, как будто лишь что кто-то украл ваш прелестный дачный санузел, причём так быстро, что вы не успели даже глазом моргнуть? Не кажется ли для вас, что кое-кто напоил вашу ручную птицу особенным супер-острым супом?
В последующий раз подумаете, до этого чем заказывать пончики с доставкой на дом.


🍩💫🍩💫🍩💫🍩💫🍩💫🍩💫🍩💫🍩💫🍩💫🍩💫🍩💫🍩

Местный енот-разрушитель доверяет для тебя управление дыркой от бублика пончика, которая дозволяет отправлять предметы впрямую в пустоту плоской земли (звучит бредово, но местный Поссум объяснит за местные законы природы). Головоломки в игре отыскать проблематично, ежели лишь ты не решишь выбить пару особо-сложных ачивок (впрочем, гайды в комьюнити уже висят).
Игра чрезвычайно обычная и привлекательная, заполненная хорошим юмором, а саунд просто божественен. Определённо рекомендую к покупке
(´。• ᵕ •。`) ♡

https://steamcommunity.com/sharedfiles/filedetails/?id=1730354415 13 persone hanno trovato utile questa recensione Pubblicazione: 7 gennaio 2019 Самый основной минус — стоимость данной индюшки.

Все бы ничего, простая игрушка на вечер, на которую больше 2-ух часов еще нужно умудриться издержать, но вот незадача — она не знает для себя стоимость. В стиме много игр, которые и не планируют хватать с неба звезд и ставят для себя справедливый ценник. А здесь что? Да, милый дизайн, достойные внимания персонажи, но экономия ресурсов при разработке прям разрезает глаза. Модельки персонажей непластичные, древесные, неживые как будто, везде в одной позе, что в процессе игры, что в кат-сцене. Пазлы унылые и расслабленно прохолдятся способом тыка. Однотипный гемплей, приправленный только одной доборной механикой к середине игры.
Сама по для себя игра хороша, я бы даже посоветовала её приобрести, ежели бы она стоила собственных средств.

Настоятельно рекомендую брать лишь по скидке, она не стоит собственных 339 рублей. 12 persone hanno trovato utile questa recensione
35 persone hanno trovato questa recensione divertente Pubblicazione: 19 dicembre 2018 … вот это дырка … 5 persone hanno trovato utile questa recensione Pubblicazione: 10 settembre 2018 Игра чрезвычайно приглянулась, но всё-таки 339 ₽ она не стоит.

Да в данной нам игре чрезвычайно классные диалоги, атмосфера, а так же просто геймплей.
Я прошёл её за два вечера, было чрезвычайно классно поиграть опосля прогулки.

Но всё-таки очень не много уровней и геймплея, всего два часа и игра пройдена, меня это расстроило, но средства возращать не собираюсь, т.к стоит дать подабающее разрабам, было весело.

В итоге, мой вывод, что игру можно брать лишь по скидке. 9 persone hanno trovato utile questa recensione
4 persone hanno trovato questa recensione divertente Pubblicazione: 26 novembre 2018 Еноты рулят 19 persone hanno trovato utile questa recensione
13 persone hanno trovato questa recensione divertente Pubblicazione: 22 dicembre 2018 Слишком не достаточно, я все ожидал пока закончится это обучение.

А оказывается это и была вся игра… 7 persone hanno trovato utile questa recensione Pubblicazione: 22 dicembre 2018 Прекрасная игрушка, точно стоит собственных денег.
Балдежные зверята, бредовый сюжет, медитативные уровни почилить и поугарать.
Классная графика в мультяшной ло-поли стиле.
Прошел от и до за час и ещё за час открыл все ачивки ^^,
100% LIKE
Десять дырок от пончиков из десяти!
жаль не много уровней… Ritorno all’ultimo punto di questa pagina che hai visitato…

Подготовка к хранению

С окончанием прохладного сезона головной убор следует выслать на хранение.

Но перед тем, как убрать меховую шапку, ее следует почистить и кропотливо просушить. Дальше необходимо одеть ее на жесткий картонный цилиндр. Так шапка не растеряет форму. Ежели на шапке есть декорации и девайсы, их следует снять.

Хранить изделие лучше всего в герметичной картонной коробке. Но ежели у вас ее нет, то подойдет мешок из ткани. Шкаф, где лежит меховая шапка, следует часто проветривать. Не забудьте положить рядом средство от моли.

Опасайтесь мест с завышенной влажностью.


Срок службы различных типов меха

Основываясь на долголетнем опыте работы с мехом, мы собрали данные о сроках службы меха разных животных:

  1. Мутон: 3 года
  2. Норка натуральная: 10-14 лет, крашенная 9-13 лет
  3. Чернобурка, блюфрост, лисица рыжая: 5-9 лет
  4. Песец: до 12 лет, белоснежный либо крашенный до 10 лет
  5. Кролик: 3 года
  6. Ондатра: 5-7 лет

При правильном уходе меховой головной убор может прослужить наиболее длинный срок.


Чистка меховых шапок

Меховые шапки нужно проветривать, сушить и чистить.

Маленькие загрязнения просто очищаются щеткой и сухой тряпицей.

При возникновении жирных пятен либо мощных загрязнений можно очистить головной убор с помощью раствора из нашатырного спирта, уксуса и воды. Их смешивают в стеклянной посуде в равных толиках и аккуратненько наносят на место загрязнения ватой, завернутой в марлю. Потом протирают незапятанной и сухой тряпкой.

Существует способ чистки грязищи с помощью нанесения на пятно пшеничных и ржаных отрубей, предварительно нагретых в эмалированной посуде. Их насыпают на пятно и протирают это место незапятнанными руками. Дальше отруби просто стряхиваются с шапки.

Если ваша меховая шапка испачкана серьезно, то поможет лишь химчистка.

Не стоит бояться отдавать туда головной убор. Современные составы для удаления грязищи бережно взаимодействуют с мехом.


Можно ли стирать

Ни в коем случае! Стирка фатальна для меховой шапки, головной убор опосля нее придется выкинуть. В самом последнем случае можно постирать подкладку, предварительно ее отпоров. Но с пришиванием на место могут появиться задачи, без особых способностей это сделать проблематично.


СОВЕТУЕМ ПОСМОТРЕТЬ: